Самборскую я нашел в комнате отдыха. В ожидании вызова она сидела за столом и пила кофе, наливая из термоса в колпачок. В порядке вежливости предложила и мне. Я плюнул на этикет и принял приглашение. Уж очень аппетитно выглядели румяные пирожки с мясом явно домашней выпечки. Самому себе свою наглость я объяснил производственной необходимостью — легче налаживать контакт. И действительно, через пару минут от первоначальной скованности Самборской не осталось и следа. От пирожков, впрочем, тоже...
— Что я могу рассказать о Кислякове? Мы жили в одном доме, я на первом этаже, он — на втором, у него там были две маленькие комнатки. Иногда заходил к нам посмотреть телевизор...
— А вы? Вы к нему заходили? — в последнее время я научился не стесняться лобовых вопросов, если считал, что они могут прояснить что-то важное.
Красивое породистое лицо Самборской порозовело, она смущенно потрогала кончик своего греческого носа.
— Что скрывать, одно время он мне нравился. Спокойный, уравновешенный, была в нем этакая уверенная мужская сила. Но он инициативы не проявлял, я тоже не стала навязываться. Так что никакими личными взаимоотношениями с Михаилом Алексеевичем похвастаться не могу.
— Женщины его посещали?
— Конечно, не без этого. Знаете, курорт, атмосфера всеобщей праздности...
— Кто-нибудь вам запомнился?
В этот момент из динамика, висевшего над дверью, раздался женский голос:
— Терминальная бригада, на выезд!
Самборская поднялась, застегнула халат.
— Простите, это меня. Посидите, я скоро...
Она вернулась через полчаса — сердитая и радостная.
— Вот же дура-девка — травиться вздумала, еле откачали. И было бы из-за кого! Видели бы вы его фотографию — маленький, щупленький, с цыплячьей шейкой и куриной грудкой...
Я вздохнул юмористически:
— Злы вы на мужчин, Мария Казимировна!
Она не приняла шутки, бросила отрывисто:
— Ничего хорошего я от них не видела!..
Я пригляделся чуть внимательней: кольцо — на безымянном пальце левой руки. Все ясно — в разводе, одна воспитывает ребенка, а то и двух...
Видимо, Самборская вовремя вспомнила, что собеседник тоже принадлежит к ненавистному мужскому племени, и поспешила сменить тему.
— Так на чем мы остановились?.. Кто наведывался к Кислякову? Часто бывала Леночка Балясная — продавщица из промтоварного магазина. Очень миленькая девчушка, одно время я даже думала, что он на ней женится. Пренебрег, а теперь, наверно, кается... Потом у него появилась официантка Люся из соседнего санатория. Между прочим, в один рейс я с ней ходила, она переквалифицировалась в камбузницу...
— Вы были судовым врачом?
— Да, два года работала на торговых судах. Потом родился сын, пришлось перейти на сухопутный образ жизни.
Я вынул реставрированный портрет убитой. Он всегда у меня с собой, я его показываю всем, с кем встречаюсь.
Самборская отрицательно покачала головой:
— Нет, это лицо мне незнакомо.
6
И все же разыскал я автора рисунка! Должен признаться, моей заслуги в том нет — помог тот самый незаменимый метод исключения. Когда отпали тринадцать семейств Худяковых и остались только три непроверенных, я закрыл глаза и ткнул наугад в один из адресов. Никакой мистики, этот способ я всегда применяю, когда предстоит сделать выбор среди совершенно равных возможностей.
Итак, очередное семейство Худяковых. Он — инженер авторемонтного завода, она — мастер ткацкой фабрики. Есть дочь Наташа — студентка первого курса юридического факультета. Мне нужна ученица пятого «Б», но ведь лет шесть назад Наташа могла ею быть. Чтоб не полошить людей зря, решаю начать с поисков учителя рисования. Лето, каникулы — где его теперь найдешь. Но — перед работником угрозыска распахиваются все двери, растворяются все уста. Директриса 32-й школы, где училась Наташа Худякова, сообщает необходимые сведения об учителе рисования: Буберт Виталий Семенович, в школе работает десять лет, сейчас отдыхает в пансионате «Селга» на взморье.
Я сажусь на электричку и еду в Зальмалу искать Буберта. Директриса описала его достаточно подробно: спортивная фигура, узкое длинное лицо, бородка под Ван Гога, немного картавит. Я брожу по усыпанным гравием дорожкам пансионата и терпеливо высматриваю человека, подходящего под эти приметы. Поиски приводят меня на спортивную площадку. Очень похожий на Ван Гога отдыхающий играл в настольный теннис. Все, вроде, подходит, неясно лишь, картавит ли он. Счет вел партнер, уныло прибавляя себе проигранные очки. Буберт играл виртуозно, и я решил тряхнуть стариной — в студенчестве у меня были кое-какие успехи. Уже с первых ударов в разминке я дал понять Буберту, что к столу встал достойный соперник. Учитель старался изо всех сил, но я владел секретом крученого мяча, который редко кто мог принять. И все же проигрыш Буберта был почетным — 23:24. Он положил ракетку и торжественно, хотя и не очень искренне, поздравил меня с победой.