Наутро все сотрудники нашего отделения собираются в кабинете у Чекура. Виктор Антонович озабоченно угрюм, в ответ на приветствие буркает что-то неразборчивое.
— Видно, дали шефу накачайку сверху, — шепчет мне Саша.
— Будет буря, — соглашаюсь я. — По закону сообщающихся сосудов нас гнев начальства не минует. Бурный поток зарождается высоко в горах, а сметает все в долинах.
Минут десять Чекур распространялся о том, в каких трудных условиях ему приходится работать: положиться абсолютно не на кого, кругом — лень, бездарность и коснодумие, все надо делать самому.
— Вы что же думаете, у меня две головы на плечах? — бушует Чекур. — Одна, всего одна, да и та идет кругом! — и вдруг без всякого перехода обращается ко мне: — Агеев, доложите, как далеко вы продвинулись в поисках преступника, убившего Полубелову!
— К сожалению, Виктор Антонович, — поднимаюсь я, — достигли мы пока немногого...
Чекур неожиданно рассмеялся.
— Вот, орлы, учитесь! Агеев не пытается, как некоторые, имитировать бурную деятельность, хотя вкалывает днем и ночью, даже ранен был... Но наши успехи измеряются не количеством затраченного времени и сил, а результативностью. С этим пока у Агеева дело шваховое, в чем он честно и признается. Давайте вместе подумаем, как ему помочь...
В кабинете воцарилось тягостное молчание. Я понимаю ребят: все считают дело беспросветным, никто не хочет по собственной воле в него ввязываться. А главное — у каждого свои незавершенные задания.
Чекур не спускает с подчиненных воспаленного, пронизывающего взгляда.
— Нет, значит, добровольцев? Нет желателей-хотельщиков? Ладно, сам назначу! Давайте очертим круг предстоящих действий. Наиболее вероятная кандидатура — Брюнет, но он до сих пор не найден. Надо активизировать его розыск. Думается, не все его связи известны. Я убежден — он скрывается в городе, заслон в аэропорту и на вокзалах у нас прочный. Надо запросить колонию, с кем он отбывал наказание и кто освободился в одно время с ним или позже... Далее. Мы слишком рано успокоились, получив отрицательные результаты по простыне и рисунку. Из того, что мы вышли на людей, непричастных к преступлению, еще ничего не следует, эти версии не опровергнуты до сих пор, потому что до конца не проверены... И вообще — я чувствую непонятный холодок к этому делу. А между тем, никто его с нас не снимал! И работать вполнакала никто нам не позволит!..
Чекур передохнул, острым прицельным взглядом обвел сотрудников.
— Бурлак!
— Я! — вскочил Олег.
— Займешься снова простыней. Нужно выяснить — или в прачечной повторно выдали кому-то ту же самую метку, или номерок Кислякова каким-то образом попал в руки преступника. Цепочка может оказаться очень длинной, как-никак минуло больше десяти лет, но пройти ее надо до конца.
— Есть пройти до конца!
— Зутис!
— Я! — придерживая полы незастегивающегося пиджака, встал Саша.
— Тебе поручается картинка. Агеев зашел с ней в тупик, хотя и выяснил, кто рисовал. Так что у тебя задание полегче — кружить вокруг семьи Худяковых и потихоньку прощупывать круг их знакомств. Кроме того, надо тщательнейшим образом проверить все квартиры, где они раньше жили.
— Слушаюсь!
— Будкевич!
— Я! — лениво поднялся Игорь.
— Организуешь поиск синюшника, который продал Ряузовой кофту. Вряд ли преступник сам рискнет сбывать краденое, скорей всего, он кому-нибудь поручил.
— Есть! — козырнул Будкевич.
— Агеев!
— Я!
— У тебя задание прежнее — искать своего лучшего друга Брюнета. Надо как следует потолковать с задержанной троицей, не может быть, чтоб они ничего не знали...
27
«Святая троица» была заключена в изолятор временного содержания, находившийся на городской окраине.
Сдав оружие и пройдя через хитроумную систему автоматически открывающихся и закрывающихся решетчатых дверей, я попадаю, наконец, в помещение, куда вызываются на допрос подследственные. Первым прошу привести Вадима Огаркова. В шайке валютчиков он был на подсобных ролях: подай, принеси, продай, обменяй — поэтому очень уж суровая статья ему не грозила. Я рассчитывал на откровенность Вадима и не ошибся. На вопросы Огарков отвечал охотно и без запинки, чувствовалось, что он искренне хочет нам помочь.
— Скажите, вы давно знаете Полубелову?
Огарков откидывается на спинку стула и прикрывает глаза, видимо, так легче вспоминается.
— Года три... С тех пор, как познакомился со Светой...
— Вы ее любили?
— Да, очень. И я ей, вроде бы, нравился. А вот матери пришелся не по вкусу. Ты, говорит, нищий, у тебя ничего нет, как же, говорит, ты осмелился к моей красавице-дочке со своим суконным рылом... Очень грубая была женщина, рубила напропалую... Она мне, в сущности, всю жизнь искалечила, из-за нее меня и с посудины списали...