В комнате, где разместилось наше отделение, стояло шесть столов. А сотрудников было восемь. Мне, как новобранцу, стола не досталось, и Саша Зутис предложил одну тумбу в своем. С этого, собственно, и началось наше знакомство, а потом и дружба.
— Тумбу я тебе освобожу, но учти — рассиживаться особенно не придется. У нас здесь только по утрам народ, а днем — пусто. Ну, еще вечером собираемся...
Я положил в стол электробритву «Эра» — на случай, если дома не успею побриться, Уголовный кодекс с комментариями, мыло и полотенце — если придется заночевать. На этом мое обустройство в отделении закончилось.
В углу под вешалкой, на которой висели два кителя и три фуражки (хоть не часто парни из угрозыска надевают форму, но случается и такое), стояла двухпудовая гиря — на случай, если кто-то захочет показать силу свою молодецкую. Ревностней всех трудился с гирей Саша Зутис. В каком-то популярном журнале он вычитал, что силовые упражнения способствуют похудению, и с тех пор каждый день начинал с выжимания гири. Но однажды Будкевич принес журнал с карикатурой: живот толстяка до и после занятий физкультурой. На второй картинке живот был таких же размеров, но состоял из могучих, скульптурно выписанных мышц. Карикатура несколько поумерила культуристскую прыть Зутиса, но полностью его не разочаровала. Он по-прежнему работал с гирей, но теперь уже втайне, украдкой, чтобы не вызывать у коллег излишнего веселья.
Едва я вхожу в комнату, как на меня набрасывается заждавшийся Зутис:
— Тебе что досталось? Рисунок? Вот это везуха! Пойдешь в адресный стол, выпишешь всех Худяковых, фамилия не очень распространенная...
— А чем у тебя хуже? Челюсти, зубы...
Я, конечно, понимаю, что челюсти не идут ни в какое сравнение с окунем. Но мне неловко перед приятелем — хоть и невольно, я оказался в положении любимчика, которому перепало самое перспективное задание. Я хотел подбодрить Сашу, но голос мой звучал не очень уверенно.
— Сравнил тоже, — с обидчивой гримасой говорит Зутис. — У тебя вернячок, а я даже не знаю, с какой стороны подступиться. Я же в стоматологии ни бельмеса не смыслю.
Сидящий за соседним столом Игорь Будкевич отрывается от бумаг, роняет снисходительно:
— Это вам, ребятки, угрозыск. Надо будет — станешь и геологом, и гинекологом.
— Стоматологом, — поправляет Саша.
— И стоматологом тоже, — протяжно зевает Будкевич.
Игорь прав: жизнь оперативника — сплошная сгущенка. Не в смысле сладости, а в смысле концентрации...
3
На следующий день, с самого утра, я поспешил в адресный стол, который находится тут же, в Управлении. Суровая брюнетка, привыкшая к заискивающим ухаживаниям милицейских работников и не очень верящая в искренность их комплиментов, молча принимает заказ и уходит, оставляя меня наедине с молоденькой и чертовски хорошенькой сотрудницей. Девушка ежесекундно вскидывает на меня круто загнутые вверх ресницы: как это такой молодой и симпатичный даже не пытается заговорить с такой юной и прелестной? В другое время я непременно завязал бы легкий, беспечный разговор, полный намеков и иносказаний, но сейчас, честно говоря, мне не до этого — я весь поглощен предстоящим розыском. Вскоре возвращается суровая брюнетка с двумя ящиками карточек на имя Худяковых.
Я взглянул на итоговую цифру и тихо ужаснулся — в городе проживает 152 семейства Худяковых. Я с головой ухожу в изучение картотеки. Из множества семейств отбираю тех, где есть девочки подходящего возраста. Памятуя совет Чекура, делаю поправку — плюс пять-десять лет. Несколько облегчает мою работу инициал. Но оказалось, что буквой «Н» начинается свыше десяти женских имен: Наталья, Надежда, Нина, Нинель, Нора, Нана, Нелли, Нонна, Новелла, Ника, Нимфа, Ноябрина... Словом, к концу работы у меня получился внушительный список, насчитывающий 24 адреса.
Ровно в восемь вечера все мы снова собираемся в кабинете Чекура.
Виктор Антонович сумрачен и неприветлив — видно, ничего утешительного не ждет от наших докладов. Первым поднимается Олег Бурлак.
— В результате проделанной работы установлено — простыня принадлежала железнодорожной больнице, время штампа — семьдесят пятый год. Владельца метки найти не смог. Дело в том, что в бытовом обслуживании за эти годы произошли изменения: сперва был банно-прачечный трест, потом бани отделились и стали самостояте...
Вцепившись в ручки кресла, Чекур сверлит Олега гневным взглядом. Голос его зловеще тих и спокоен: