Зутис в последний раз поднимает гирю и опускает ее на пол.
— Дим, но ведь правда, неприлично работнику милиции ходить с животиком?
Сашка ждет от меня утешения, но я всегда был правдив до жестокости.
— Конечно, неприлично! Это ж тебе не контора какая-нибудь, а угрозыск. Передний край борьбы с преступностью!
Саша совсем приуныл.
— Ну, что мне делать, посоветуй. Я же ем вдвое меньше тебя.
— А потому что ты добрый. Что ни ешь — все в пользу.
— А ты, значит, злой?
— А я злой! Злые толстыми не бывают.
Саша задумывается глубоко и надолго. Я хлопаю его по плечу.
— Ладно, Сашок, так и быть, дам тебе голливудскую диету — через месяц станешь гибким, как снабженец, и стройным, как портальный кран. А сейчас расскажи, что с рисунком.
Зутис заправляет в брюки выбившуюся во время культуристских упражнений рубашку.
— Ничего, Дима, не получается. Учитель Буберт — склеротик старый — все же вспомнил, что его кабинет убирали девчонки из старших классов, среди них — Лариса Калачева. Из шкафа вывалилась папка со старыми, пятилетней давности рисунками. Лариса попросила: если не нужно, отдайте мне. И отобрала несколько рисунков, в том числе этот, с окунем... Потом Лариса жила на даче в одном доме с девятилетней Танечкой Жарковской. Та увидела рисунок и выпросила для себя. Дальше следы теряются. К кому попал потом этот рисунок, куда он делся, девочка не знает. Родителей я проверил — они вне всяких подозрений. Отец — Жарковский Алексей Тимофеевич, слесарь на заводе, мать — Жарковская Раиса Юрьевна...
Я одним прыжком перемахнул через стол.
— Что? Что? Как ты сказал?!. Жарковская Раиса Юрьевна?!.
Я хватаю Зутиса за руку и волоку, ничего не понимающего, из комнаты. Презрев протесты секретарши, мы ураганно врываемся к Чекуру.
— Виктор Антонович, преступление раскрыто! — ликующе кричу я с порога. — Знаете, на кого вышел Зутис в поисках рисунка? На Танечку Жарковскую! А знаете, кто такая эта самая Танечка?... — Я приосанился, прокашлялся, чтоб не сорвался голос в такой торжественный момент. Чекур нетерпеливо приподнялся в кресле, я — держал паузу.
— Димка, не томи, уволю! — сорвался Чекур.
— Так вот, Виктор Антонович. Танечка Жарковская — родная племянница Шорниковой, задушевной и неразливной подруги Полубеловой...
Чекур сохраняет видимость спокойствия — не по чину, не по возрасту ему прыгать ошалелым козлом, это он оставляет на нашу с Зутисом долю. Ну, мы и порезвились всласть!..
— Недурно, друзья мои, совсем недурно, — мурлычет довольный Чекур. — Кажется, ниточки начинают завязываться в довольно крепкий узелок, — начальник бросает взгляд на лежащую перед ним справку. — Как выяснилось, Ряузова и Шорникова хорошо знакомы — в прошлом работали официантками в санатории «Приморский». Теперь понятно, откуда у Ряузовой кофточка... Остается разгадать тайну простыни... Дима, достань в паспортном столе фото Шорниковой и двигай в железнодорожную больницу. Возможно, кто-то ее узнает... А кстати, где она сейчас?
— Вчера выехала в Мазпилс, скоро в рейс.
— Ладно, Шорникова от нас не уйдет, сейчас главное — улики... Зутис!
— Я! — Пиджак на Сашке лопнул наконец, но он сиял неудержимо.
— Адрес Раисы Жарковской есть?
— Адрес есть, но она сейчас на даче, в Берзайне.
— В Берзайне? Там, где была найдена вторая половина трупа?.. Слушай приказ: немедленно доставить в Управление Раису Жарковскую!
Я ехал в больницу и терзался угрызениями совести. Еще в самом начале расследования, когда я летал в Карелию к Нонне Худяковой, та рассказывала, что работала с какой-то Милкой, которая была нечиста на руку и, в частности, воровала простыни. Вполне возможно, что это и была Людмила Шорникова: кто-то называет ее Людой, а кто-то Милой... И ведь хотел я по возвращении заняться этой бессовестной Милкой, но тут как раз Бурлак нашел владельца метки, потом навалились еще дела одно неотложней другого. В общем, заела, засосала текучка повседневности...
Пожилая санитарка долго вглядывалась добрыми, усталыми глазами в фотографию Шорниковой.
— Была у нас эта вертихвостка, работала. Не на основной ставке — по совместительству. Недолго, верно, и проработала, полгода всего. Не ушла сама, выгнали бы — уж больно нахально себя вела. Больному утку подать — рупь, постель перестелить — опять рупь. Хорошо, у кого есть, а если нет?.. Бесстыжая была девка, совсем бесстыжая...
— Скажите, были случаи, когда при ней пропадали больничные простыни?
— Еще бы нет! И не одна...
Когда я вернулся в Управление, Чекур даже не поинтересовался результатами моей поездки — видимо, был заранее уверен в успехе. Спросил он совсем о другом.