Водитель смотрит искоса.
— Первый раз вижу!
— Ну, положим, не первый. Этот снимок висит в таксопарке уже больше месяца...
— Допустим, — водитель бросает на меня холодный усмешливый взгляд. — И что же дальше?
— Ты подонок, Гриша, — тихо, но внятно говорю я. — Ты вез чемодан, в котором лежал расчлененный труп женщины. И молчал, трусливо молчал все это время, хотя такой чемодан нельзя не запомнить!..
Смехов, бледный и перепуганный, смотрит прямо перед собой и — ни звука.
— Это же уму непостижимо, — продолжаю я. — Не ты свидетельствуешь об убийце, не по твоему сигналу его находят, а сама преступница на допросе называет твою фамилию. Каково?!.
— Меня будут судить? — выдавливает из себя таксист.
— Вполне возможно! Твое молчание, Смехов, можно расценить, как укрывательство и даже как соучастие в преступлении. Останови здесь, у прокуратуры.
Машина плавно подкатывает к тротуару. На счетчике — 86 копеек, я протягиваю рубль.
— Что вы, что вы, не надо! — машет руками таксист.
— Деньги возьми! — строго говорю я. — В подачках не нуждаюсь.
Водитель привычно сует рубль в карман, вежливо благодарит.
— А вот сдачу, Смехов, верни! Всю до копеечки!
Таксист суетливо гремит мелочью. Я прячу монеты в кошелек и выхожу, изо всей силы хлопнув дверцей.
Допрос Шорниковой подходит к концу.
— ...Значит, вы продолжаете утверждать, что преступление совершили одна? — допытывается Сушко. — И не было никого, кто помогал или приказывал?
— Нет, не было такого! — упрямо твердит Шорникова. — Я все сделала одна, одна и отвечу!
— Учтите, мера наказания будет очень суровой. Вы можете ее смягчить, если расскажете всю правду.
Смяв окурок, Шорникова затискивает его в пепельницу.
— Я устала, гражданка следователь, отправьте меня в камеру.
Сушко открывает окно, чтобы проветрить комнату.
— Хорошо, сейчас я вызову конвоира. Скажите, после убийства Полубеловой вы только один раз были в ее квартире?
— Да. Взяла восемь кофточек, мохер, еще кое-что по мелочи...
— А больше вы там ничего не искали?
Шорникова настораживается, но голос звучит ровно и бесстрастно.
— Нет. А разве там было что-то еще? Что же?..
— Здесь спрашиваю я! — сухо обрывает следователь и обращается ко мне. — Дмитрий Дмитриевич, у вас есть вопросы?
Я давно ждал этой возможности, мне нужно раскрыть тайну метки на простыне.
— Людмила Юрьевна, вам знакома такая фамилия — Самборская?
Шорникова поднимает кверху аккуратно подбритые брови, медленно качает головой.
— Вспомните! Самборская Мария Казимировна, вы одно время ходили с ней в море...
— Верно, верно, — кивает Шорникова. — Я еще тогда камбузницей была, а она — врачом. Ух, строгая!
— А на суше вы с ней не встречались?
— Нет! Вот это уж точно нет! Только на судне!
— Вспомните получше! Вы в то время работали официанткой в санатории «Приморский» и иногда захаживали в гости к капитану Кислякову.
Шорникова грустно улыбается:
— Эх, когда это было! Он тогда только одну звездочку носил. Сейчас, значит, капитан?.. А при чем тут Самборская?
— Она жила в том же доме...
Шорникову уводят.
— Так что, Галина Васильевна, могу я поздравить себя и вас с успешным окончанием?
Сушко озабоченно хмурится.
— Не знаю, не знаю, Дмитрий Дмитриевич, меня не оставляет чувство какой-то незавершенности...
— Скажите честно: вам просто не хочется, чтобы в таком кровавом преступлении была обвинена женщина.
Мимолетная улыбка слегка трогает ярко-алые губы Сушко.
— Вы, Дима, как всегда, смотрите в корень — это действительно бросает ужаснейшую тень на все наше сословие.
— Вы такого хорошего мнения о женщинах? Считаете, что Шорникова одна не могла этого сделать?
— Да, Дима, вы уж, пожалуйста, поищите мужчину. Сделайте это для меня.
— Вам, Галина Васильевна, я ни в чем не могу отказать.
— Вы всегда были галантным кавалером...
— Галина Васильевна, а если серьезно: почему вы думаете, что Шорникова была не одна в момент убийства?
— Интуиция, Дмитрий Дмитриевич, всего лишь пресловутая женская интуиция. Полубелова нам уже ничего не сообщит, а рассказ Шорниковой чересчур гладок и отшлифован, словно она вычитала все это в леденящем кровь черном романе... Шорникова рассчитывает, что ее будут судить за убийство в состоянии аффекта на чисто бытовой почве. А что если здесь все-таки замешана валюта? Происхождение клада, найденного в квартире Полубеловой, не установлено до сих пор. Ясно одно: эти ценности — не ее. Или — не только ее. Что, если именно их пыталась отыскать Шорникова? Что, если Полубелова убита для того, чтобы можно было беспрепятственно, ими завладеть? Но кто-то же подсказал Шорниковой про золото, про валюту, про камешки. Кто?..