С Полубеловой вышло так, как я и предполагал — Тарасюк ее шантажировал. Когда Вера Сергеевна начала ходить в море, он предложил ей заняться провозом контрабанды, соблазняя крупными барышами. Полубелова сдалась не сразу — она попросту боялась, помня о том, как ее судили за спекуляцию. Но о том же напоминал и Тарасюк.
— Ты в анкете скрыла, что была судима? Признайся, скрыла?
— Да ведь столько лет прошло, судимость давно снята.
— Неважно, все равно должна была сообщить. Тебе визу открыли, пускают в инпортах на берег, вдруг ты там останешься?
— Жорж, что ты плетешь? От добра добра не ищут! Ты посмотри, какую квартиру мне завод дал — с лоджией, с холлом, все удобства...
— Да, да, получила и сразу ушла. Хорошо ты их отблагодарила!
— Так по твоему же совету! Или ты забыл?..
— Вера, если в пароходстве узнают о твоей судимости...
— Откуда ж они узнают? Кто им скажет?
— А хоть бы я...
— Ты-ы?!.
— Да, я! Если ты не хочешь выполнить пустяковой просьбы, почему я должен тебя выгораживать? Пойду и скажу!
— Ты страшный человек, Георгий! Я давно об этом догадывалась, а теперь знаю точно... Ну, хорошо, один раз рискну. Но только один, слышишь?..
Шло время, Полубелова все глубже погрязала в контрабандных операциях. И все чаще ее охватывал страх разоблачения. В последние два месяца она сделалась особенно нервной и раздражительной.
— Георгий, я больше не в силах, я совсем психопаткой стала, на людей бросаюсь. Иди, куда хочешь, заявляй, что угодно, я не могу жить в вечном страхе. Пойми, стара я для таких дел, покоя хочу...
А Тарасюк уже держал на примете Шорникову, с которой познакомился однажды, увидев ее у Веры Сергеевны. Полубелова ему стала не нужна. Однако, зная необузданный нрав своей долголетней подруги, он опасался резкого разрыва. Мысль о том, что Полубелова в отместку может их всех выдать, лишала спокойствия и уверенности...
Убийство Полубеловой произошло не в одиннадцать часов, а гораздо позже. Вначале было так, как рассказывала Шорникова: Вера Сергеевна действительно пригрозила разлучить ее с Мешковым. Но Шорникова пообещала привезти ей из рейса ценный подарок, и они помирились.
В два часа приехал, как и обещал, Тарасюк. Он привез бутылку водки, все снова сели за стол. Подвыпив и захмелев, Георгий Андреевич, как бы шутя, обнял Шорникову за талию, поцеловал в шею.
— Поступай, Люсенька, ко мне в жены. Мы с тобой такие дела будем проворачивать, такой бизнес откроем...
Шорникова кокетливо хихикала и шептала Тарасюку, опасливо косясь на Полубелову:
— Как не совестно при Верочке Сергеевне такое говорить? У вас ведь старая любовь, я знаю...
Тарасюк хватанул, не закусывая, полную рюмку.
— Именно, Люсенька, именно. Стара она для меня, сама призналась. Мне такую, как ты, надо — молодую, огневую, рисковую...
Полубелова жалко улыбалась, все еще надеясь, что затеян этот откровенный флирт для смеха. Но Тарасюк прижимал Людмилу все крепче, и та ничуть не противилась, так и льнула к нему.
И тогда Вера Сергеевна что есть силы грохнула кулаком по столу.
— Ах, ты, хрыч затрепанный! Стара я для тебя стала, да? А когда из процесса в Николаеве вытаскивала, хороша была? А когда в темных делишках помогала, тоже годилась?.. Теперь новую кралю нашел — поядреней?.. А тебя, Людка, шушваль голозадая, я с дерьмом смешаю! Все пароходство прознает про твои шашни с боцманом, все! И уж больше ты моря не увидишь, об этом я позабочусь!..
Шорникова оттолкнула Тарасюка, бросилась к Полубеловой.