— Верочка Сергеевна, успокойтесь, не надо! Мы же пошутили...
Тарасюк поймал ее за руку, усадил рядом.
— Сиди! Послушаем, что еще скажет...
А Полубелова распалялась все сильнее.
— Ну, чего, чего выскалился? Думаешь, на тебя управы не найду? Ошибаешься, голуба! Я про тебя такое знаю — половины хватит для вышки! Все, все расскажу! Себя не пожалею, но и тебе несдобровать, кобелю проклятому! Мерзавцы, сволочи, подлецы!..
Она уронила голову на стол и зарыдала в голос.
Тарасюк и Шорникова вышли в кухню — покурить, посоветоваться, как быть дальше. Людмила повела взглядом в сторону кулинарного топорика, висевшего над плитой. Тарасюк схватил его и мягкими, крадущимися шагами пошел в комнату. Шорникова курила, часто и глубоко затягиваясь...
Труп расчленяли вдвоем. Потом Шорникова ездила с Тарасюком в Берзайнский лес. Из машины она не выходила, была в помраченном состоянии — потому и не смогла точно указать место.
На прощанье Тарасюк вручил Шорниковой сберкнижку с крупным вкладом.
— Тебе так и так не отвертеться — кокнули мы Веруню в твоем доме. За бытовую ссору много не дадут, даже если поймают. Зато вернешься — заживешь королевой!..
Высадил Людмилу у дома и уехал. Больше Тарасюк не приезжал, Шорниковой пришлось действовать самой. Таксист довез ее до Центрального моста. Там она и сбросила свой страшный груз, надеясь, что чемодан пойдет ко дну. Но он всплыл...
— Проспав я той клятый чемодан, дрых, як суслик, — сокрушается Тарасюк на допросе. — Выйты б мэни трохи раниш, я б його побачив. Я, а нэ той шоферюга з автобуса. Така шкода — проспав...
Тарасюк прекрасно владеет русским языком, но ему кажется выгоднее разыгрывать из себя темного селянина. Однако, на Сушко его примитивные трюки не действуют.
— Скажите, Тарасюк, это вы велели Шорниковой отыскать ценности в квартире Полубеловой?
— Нэ розумию, гражданка следователька, про що це вы?
— А вот про что! — Сушко высыпает на стол груду золотых монет и драгоценных камней.
Лицо обвиняемого преображается. Он смотрит на золото жадно и не мигая, он ничего, кроме золота, не видит. Внезапно Тарасюк срывается с места и кидается животом на стол, обхватив руками драгоценности.
— Мое! Кровное! Годами нажитое! Дал ей на сохранение, а она, падла, зажилила! Дочке, говорит, на приданое! А вот накося выкуси!..
Я с трудом оттаскиваю Тарасюка, усаживаю на прежнее место.
— Эк вас разобрало, Георгий Андреевич! А если б даже и так?.. Разве Светлана не ваша родная дочь? Она носит отчество Георгиевна...
Тарасюк подергал мочку уха.
— Вера щось такэ балакала, алэ хто ж його знае... Та мэнэ оце якось нэ щекоче: чи ридна, чи двоюридна...
— И вам безразлично, что ваши подельники пытались ее убить?
Сушко в последний раз пытается достучаться до обросшего косматой шерстью сердца Тарасюка. В ответ он лишь равнодушно пожимает плечами...
