— Мы можем вызвать Худякову сюда, — предлагает Сушко, выслушав мой рассказ.
— Вряд ли это реально. Я вчера связался по телетайпу с местными товарищами — у нее грудной ребенок и оставить его не с кем.
— А если поручить им допросить Худякову?
— Боюсь, они не зададут ей самых нужных вопросов. Понимаете, Галина Васильевна, саму Нонну я ни в чем не подозреваю. Но если рисунок действительно ее, если простыня какими-то путями попала к ней, когда она работала в железнодорожной больнице... В период скитаний по различным адресам она могла оставить эти предметы на одной из квартир. И тогда мы выйдем на преступника, даже еще не зная, кто убит.
— Вы, как всегда, убедительно красноречивы, — приоткрывает в улыбке свои прекрасные зубы Сушко. — Хорошо, я поручаю вам допросить Нонну Худякову. Об остальном договаривайтесь со своим начальством...
Чекур без колебаний дал добро на командировку.
— Каждая проверенная Худякова еще на шаг приближает нас к настоящей — той, которую мы ищем. В нашей работе, как в науке, отрицательный результат не менее важен, чем положительный. Езжай, Дима, и поскорее возвращайся. Поездом — ни в коем случае! Запомни, в угрозыске этот вид транспорта считается допотопным. Только самолетом и только реактивным!..
В тот же день я приземлился в Петрозаводске. Оттуда до Кандопоги все же пришлось добираться на поезде, а до Гирвасского лесхоза и вовсе на телеге.
Ах, как испугалась Нонна Худякова, когда я представился! Заметалась по квартире, напяливая на себя какое-то шмутье, загородилась от меня своим грудничком. Потом, когда узнала, что ее ни в чем не обвиняют, что просто хотят кое-что уточнить, успокоилась, села на тахту, пригорюнилась чисто по-бабьи, по-деревенски. Я даже удивился — как быстро сошел с нее городской фартовый лоск. Лишь потом, после обстоятельного разговора, понял: потому и улетучился так скоро, что был внешней оболочкой, которая скрывала простое и доброе женское сердце.
— Вы только мужу ничего не рассказывайте, — просила она, ловко и споро прибирая в просторной комнате, обставленной добротной полированной мебелью. — Он обо мне, тогдашней, ничего не знает, да, к слову сказать, и не интересуется. Я иногда думаю — может, все это и к добру, все, что со мной было. Может, надо мне было пройти и через гулянки, и через кабаки, чтобы понять раз и навсегда, что все это гниль и требуха, что настоящее-то счастье — вот оно какое... — она вынула из колыбельки крохотного мальчонку и пошла в соседнюю комнату. — Извините, мне его кормить пора.
Я вышел на крыльцо покурить. Поселок со всех сторон окружали нескончаемые леса, прямостволые заоблачные сосны наполняли воздух густым дурманным ароматом. Да, от такой красотищи обратно в город не потянет...
— Так вот я и говорю, — продолжала прерванный разговор Худякова. — Не тот крепок, кто не падает, а кто все же поднимается, из любого дерьма... Гляжу я на поселковых девчонок, как они рвутся в город, как гоняются за модерновыми дисками... И хоть ненамного их старше, а смотрю уже с какой-то даже жалостью. Бедные, вы, бедные, думаю, не хлебали вы горя большим ополовником, а я так уж сыта по горлышко...
— Скажите, Нонна, вы учились в пятом «Б»?
— Училась я обязательно, только вот не помню, то ли в «А», то ли в «Б». А может, и в «Д» — не помню.
— Рисовать любили?
— Вот уж нет! В волейбол, помнится, играла, даже в сборную включали, а рисовать совсем не умела. Да нас и не заставляли, кто не мог, занимался черчением — это-то всем под силу.
— Расскажите немного о своей работе в железнодорожной больнице.
Нонна взбила прическу, прихорошилась. По короткому взгляду, брошенному на часы, я понял — скоро должен вернуться муж.
— По профессии я бухгалтер, кончила училище специальное, работала одно время на автовокзале. А потом, когда закрутила меня хмельная-то жизнь, стала прогуливать да отлынивать, ну и уволили меня. А жить-то надо, на кавалеров надежды плохи, сами приглядываются, кому бы на шею сесть. Вот тогда я и пошла санитаркой в больницу. Их всегда не хватает, там не смотрят ни на прогулы, ни на что — лишь бы не уходила. Работа, конечно, благородная, только не слишком приятная. Но я ничего, полгода выдержала. Может быть, там, рядом со смертью, и поняла, что не так живу, не для того...
— Очень важный вопрос, Нонна. Вам давали когда-нибудь списанные простыни?
Худякова подумала, потом решительно качнула головой.