Я поворачиваю ручку старого радиоприемника — реликвии из славных девяностых, когда мои родители были на пике популярности. Я кручу ручку туда-сюда, пытаясь поймать хоть одну станцию, но сквозь помехи ничего не слышно. Если бы я только могла поймать местные новости, чтобы узнать, какая погода меня ждет. Но не слышно даже случайного музыкального фрагмента или хриплого голоса.
Обычная умиротворяющая тишина сгущается вокруг меня, с каждой минутой все больше снега покрывает толстые деревянные стены. Теперь снег больше похож на врага, чем на друга.
Домик находится в пятнадцати километрах от ближайшей окружной дороги и в восьмидесяти километрах от ближайшего шоссе. Здесь нет ни кабельного телевидения, ни Wi-Fi. Мои родители всегда говорили о том, чтобы установить спутниковую антенну, но так и не сделали этого. И вот к чему все привело.
«Отключитесь от сети и восстановите связь друг с другом», — говорили они.
Ну, обычно это здорово. Это действительно очаровательно. Но сегодня я чувствую себя одиноко. В ясный день сотовый сигнал почти не работает, а сегодня небо затянуто грозовыми тучами. И все же я проверяю экран в надежде на чудо. Ни одной полоски. Ни одной надежды. А мое приложение погоды зависло на Брайтоне, до которого несколько часов пути.
Мой смешок эхом отдается от деревянных стен. Единственные звуки, которые не раздаются у меня в голове, — это потрескивание огня и тихое, настойчивое шипение помех на радио. Я снова кручу ручку, вопреки здравому смыслу, пока наконец — слабо и прерывисто — не начинает звучать классическая рождественская мелодия.
Я радуюсь. Это тоже маленькая победа.
В надежде на что-то хорошее я суечусь на кухне. Напевая знакомую песенку, я распаковываю пакеты с закусками, которых мне хватит на неделю. Хотя, учитывая, что приедут мои братья, мне повезет, если я получу хотя бы горсть чипсов. Я убираю последнюю коробку с печеньем в кладовку, беру сумку, стоящую рядом с кухонным столом, и несу ее по короткому коридору в сторону спален в задней части дома.
Домик небольшой, но в нем есть четыре спальни. Мои братья, которые родились с разницей в десять месяцев и были не разлей вода с тех пор, как появился на свет Далтон, всегда делили между собой большую спальню. Одна оставалась свободной для гостей, а крошечная спальня в конце коридора принадлежала мне с самого детства.
Я вхожу в знакомую комнату и замираю. Здесь ничего не изменилось. Тот же комод, который я разрисовала узорами и феями, стоит рядом с двуспальной кроватью, застеленной выцветшим покрывалом, которое бабушка связала, когда мне исполнилось десять. Но именно брошенные детские безделушки, расставленные на полках и на полу, кажутся призраками прошлых каникул.
Я убираю одежду и прячу сумку под кровать, а затем опускаюсь на колени перед маленькой печью в углу. Рядом с ней аккуратно сложена старая растопка. Я работаю быстро, и как раз в тот момент, когда слышу громкий стук в дверь, заслонка с металлическим звоном закрывается.
У меня екает сердце.
— Иду! — кричу я, предполагая, что у кого-то заняты руки.
Когда я только приехала сюда, то решила принести все вещи за один раз и тащилась сквозь бурю, нагруженная так, что половина моего веса приходилась на багаж.
Я бегу к двери. На душе у меня становится легче. Я очень соскучилась по своей семье, особенно по маме. Прошли месяцы с последней нашей встречи, колледж отнимал у меня все выходные, и мы не успевали даже поужинать.
Я отпираю замки и распахиваю дверь.
Там никого нет.
Холодный воздух обдает меня, словно предупреждая. Я выхожу и оглядываю крытую веранду, опоясывающую дом. Снег отражает свет фонарей на ней, окрашивая все вокруг в бледные, жутковатые тона. Вдалеке покачиваются ели, скрипя под тяжестью снега, налипшего на их ветви. Снег идет все сильнее, и видимость становится все хуже. Но никого вокруг не наблюдается.
Никаких следов. Никаких голосов. Никого.
По спине пробегает дрожь, но не от холода. Это что-то совсем другое, скрытое в подлеске. Что-то, что включило мою внутреннюю систему оповещения и говорит мне: «Прячься».
Откуда-то из темноты доносится пронзительный, нечеловеческий крик. За ним следует еще один, и еще, пока нарастающее крещендо не превращается в оглушительную песню, которая кружит вокруг домика.
Я захлопываю дверь, сердце бешено колотится.
— Это просто койоты, — говорю я себе. — Может, волки.
Звук моего дрожащего голоса немного успокаивает. Нет ничего необычного в том, чтобы услышать или увидеть их так глубоко в Чесапикском лесу. Ничего такого, чего бы не случалось раньше. Я бы предпочла их, а не медведя, с которым мы столкнулись несколько лет назад. Эти ублюдки врываются так, будто их лично пригласили на вечеринку.