Но, по крайней мере, никто меня не преследует. Только животные, для которых этот лес — дом.
Тем не менее я задвигаю засов, а затем нащупываю старый ржавый навесной замок. Он застревает, скрипя по металлической пластине, но в конце концов встает на место. Я отступаю, тяжело дыша и оглядывая комнату, словно что-то могло проникнуть внутрь вместе с ветром, пока я стояла спиной к двери.
Я быстро отодвигаю тонкие, выгоревшие на солнце шторы. Они не обеспечивают приватность, но, по крайней мере, не дают мне видеть каждую тень, которая движется снаружи, и воображать себе те, которых там нет.
Мой телефон звонит, нарушая тишину.
Подпрыгивая, как мышь, попавшая в мышеловку, я бегу через комнату туда, где оставила его заряжаться на кухне. Экран светится, как маяк в темную туманную ночь. Я нащупываю устройство и наконец нажимаю кнопку ответа, даже не удосужившись посмотреть, кто звонит.
— Алло?
— Привет, милая, это мама.
С моих губ срывается вздох облегчения, а на глаза наворачиваются слезы.
— Мам! Где вы? Я уже несколько часов вас жду.
— Я знаю, милая. Мы задержались, забирая Брейди и Далтона, а потом, ты не поверишь, что произошло…
Конечно. Она начинает одну из своих долгих историй. У нас нет на это времени.
— Мам, просто… просто скажи мне, когда вы приедете. Я не знаю, как долго продержится этот сигнал.
— Ава? Ты меня слышишь? — Ее голос прерывается, то появляясь, то исчезая.
— Не… делай… Скотта… завтра… люблю… — Вот и все, что я успеваю услышать, прежде чем связь обрывается.
Я смотрю на телефон.
Черт.
ДВА
АВА
Я понятия не имею, что мама пыталась мне сказать, но даже этот мимолетный контакт с кем-то за пределами домика успокаивает мои расшатанные нервы. На мгновение паника внутри меня утихает.
Пока мой мозг не осознает, что я снова одна, и страх не возвращается, словно дым от пожара в доме, просачивающийся под дверь. Он сворачивается в груди и сжимает ее. Может, мне нужна чашка чая или, черт возьми, что-нибудь покрепче, чтобы снять напряжение.
Мои руки дрожат, когда я тянусь вверх и вслепую роюсь в шкафчике над холодильником. Это единственное место, где мы иногда прячем алкоголь, если он остается. Над моей головой что-то звенит и гремит, когда мои пальцы задевают пыльные тарелки, керамическую посуду и разномастные кружки. Я вздрагиваю от каждого звука, как будто могу что-то потревожить.
Наконец моя рука нащупывает высокую тонкую стеклянную бутылку. Я опускаю ее и щурюсь, разглядывая выцветшую и пыльную этикетку.
— Теннессийский виски, мой старый друг. Ты отлично справишься.
Я могла бы приготовить пунш. Если я собираюсь расклеиться и, возможно, сойти с ума от этой изоляции, то лучше сделать это в тепле.
Из-за того, что я живу в кампусе с соседками по комнате, я привыкла, что рядом всегда кто-то есть. Куда бы вы ни пошли — в библиотеку, в спортзал, — трудно найти место, где можно побыть одному. Поэтому то, что сейчас происходит, для меня непривычно.
Я ставлю бутылку на столешницу рядом с плитой, затем достаю мед и наполовину использованную банку с гвоздикой. На дальней конфорке стоит красный заварочный чайник, покрытый слоем пыли, и ждет, когда кому-нибудь понадобятся его услуги. Я наполняю его водой из кувшина на столешнице и ставлю на огонь. Пока я занята делом, мои мысли возвращаются к звуку за входной дверью — тяжелому, характерному стуку.
Похоже, кто-то хотел войти. Человек на двух ногах с кулаком, требующим впустить его с холода.
Я пытаюсь убедить себя, что это было животное. Оно могло инстинктивно направиться к теплу в доме. Но даже в отчаянном положении его должен был отпугнуть шум внутри. А еще я бы увидела следы на снегу. Может быть, я их просто не заметила.
Оглушительный грохот снаружи нарушает хрупкую тишину, и все лампочки гаснут. В домике почти темно, и я начинаю сильно нервничать. В этот момент чайник издает оглушительный свист. Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности и тянусь, чтобы снять его с плиты.
Мои руки дрожат, пока я готовлю напиток и пытаюсь выровнять сбившееся дыхание. Я резко поворачиваю голову на новый звук, доносящийся из дома. Огонь в гостиной все еще горит, неярко, но потрескивает, отбрасывая мерцающие тени на стены.
Он становится моим проводником. Я беру телефон, дымящийся и ароматный горячий пунш и бреду в сторону единственного источника света.