— Мистер Иванов, — выдыхаю я, впиваясь пальцами в его плечо.
— Николай, — поправляет он. — Или папочка. Твой выбор, малышка.
Это безумие. Мы окружены бостонской элитой, и он заставляет меня намокнуть от возбуждения, используя только свои слова.
— Ты так мило краснеешь. — Его рука обхватывает мою поясницу, кончики пальцев дразнят изгиб моей задницы. — Ты представляешь себе это, не так ли? Как хорошо ты будешь выглядеть, надев только веревку и мои метки.
Я прикусываю щеку, чтобы сдержать стон. — Ты невозможен.
— А я уверен, что ты промокла. — Он крепче прижимает меня к своему бедру. — Что бы я только не сделал, чтобы почувствовать, как твоя хорошенькая маленькая пизда истекает для меня.
Музыка меняется, разрушая очарование его слов. Реальность возвращается — я посреди музея Метрополитен, сражаюсь с одним из самых смелых мужчин Бостона, на глазах у половины городской элиты.
Я отстраняюсь от него, игнорируя его мрачнеющее выражение лица. — Извини меня.
Я убегаю, лавируя между группами светских львиц, потягивающих шампанское. Мне нужны воздух, пространство и дистанция от его опьяняющего присутствия.
Манит служебный коридор. Табличка указывает, что он предназначен только для персонала, но мне все равно. Звуки гала-концерта стихают, когда я толкаю дверь, мои руки дрожат.
Сильные пальцы сжимаются вокруг моей руки, разворачивая меня. Николай прижимает меня к стене, одна рука находится рядом с моей головой.
— Это было очень грубо, малышка. — От его голоса меня бросает в дрожь. — Убегаешь, как испуганная маленькая девочка.
— Отпусти меня, — требую я.
— Нет. — Он хватает меня за подбородок. — Тебе нужно научиться кое-чему важному. Ты не поворачиваешься ко мне спиной. Никогда.
— Или что? — Я бросаю вызов, хотя мое сердце бешено колотится.
— Или мне придется научить тебя хорошим манерам. И поверь мне, София... — Он прижимается ближе, пока каждая его твердая линия не прижимается ко мне. — Мои уроки могут быть очень эффективными.
— У тебя нет никакой власти надо мной.
— Пока нет. — Его хватка усиливается. — Но ты научишься. Так или иначе.
Его губы нависают над моими, шепот соприкосновения, который воспламеняет каждое нервное окончание. Я наклоняюсь вперед, отчаянно желая сократить этот последний разрыв, но он отстраняется, в его глазах пляшет темное удовлетворение.
— Хорошего вечера.
Затем он уходит, оставляя меня дрожащей у стены. Ярость и разочарование борются с болью между моих бедер. Как он смеет? Этот ублюдок сыграл на мне, как на скрипке, и просто ушел.
Я разглаживаю платье дрожащими руками и заставляю себя дышать. На моем отражении в ближайшем зеркале видны раскрасневшиеся щеки и расширенные зрачки. Боже, я выгляжу совершенно распутной, а он едва прикоснулся ко мне.
Вернувшись в главный зал, я направляюсь прямиком к бару. Вспышка красного привлекает мое внимание, когда Таш появляется рядом со мной.
— Срань господня. — Она хватает меня за руку. — Что с тобой случилось? Ты выглядишь так, словно… — Ее глаза расширяются. — О Боже, вы с Ивановым...?
— Нет. Ничего не было. — Я подаю знак бармену. — Водка с мартини. Двойная.
— Ничего? — Идеально изогнутая бровь Таш называет это чушью. — Милая, у тебя размазалась помада, и у тебя походка типа “Мне нужно сменить трусики”.
— Таш! — Я шиплю, оглядываясь по сторонам.
— Что? Я просто говорю то, что все думают. Сексуальное напряжение между вами двумя было настолько сильным, что его можно было разрезать ножом. — Она наклоняется ближе. — Расскажи мне все. Сейчас же.
— Он высокомерный, властный... — Я допиваю половину своего мартини. — Он думает, что может просто... а потом он...
— Мне бы пригодились полные предложения, дорогая.
— Он прижал меня спиной к стене, а потом просто ушел! — Слова вырвались шквалом.
— Ты имеешь в виду, что он возбудил тебя и ушел. — Красные губы Таш изгибаются в понимающей улыбке. — Судя по этому румянцу, я бы сказала, что миссия выполнена.
— Ты худшая подруга на свете, — стону я, но не могу удержаться от улыбки при виде ее ликующего выражения. — Ты бросила меня ради этого... этого...
— Потрясающе красивого миллиардера, который явно хочет тебя изнасиловать? — В глазах Таш пляшут озорные огоньки. — Я знаю, я ужасна. Однако ты простишь меня?