— Я останусь. Подожду следаков, — тихо сказал он и добавил, глядя на залитого кровью задержанного: — Мужику совсем фигово. Как бы концы не отдал. Один жмурик у нас уже есть.
Подняв искаженное болью лицо, Панфилов успел сказать, прежде чем вновь погрузиться в забытье:
— Не дрейфь, мент. Прорвемся!
После чего уронил голову на зеленую подушку мха, засыпанную порыжевшей хвоей.
С побледневшим от волнения лицом старший лейтенант опустился на колени. Его ладонь смахнула песчинки и сосновые иголки со щеки задержанного. Наморщив лоб, собровец рассматривал его. Знакомый голос многократным эхом звучал в ушах у старлея. Голос, который он слышал в пылающем ущелье.
— Не может быть, — беззвучно прошептал командир, стирая с переносицы холодный пот.
Глава 2
Веселый солнечный зайчик плясал на серых стенах камеры изолятора временного содержания. Следователь не спешил с допросом, наплевав на права задержанного. По закону Панфилова уже должны были отпустить. Срок задержания без санкции прокурора закончился. Но законы в России — понятие растяжимое
«Начни права качать, мигом рога обломают. Пришьют какую-нибудь подлянку, и доказывай, что ты не верблюд», — размышлял Панфилов, прислонившись к холодной стене.
Сырой, стылый бетон притуплял боль. Ушибы, полученные при падении, оказались не слишком серьезными. Молодой доктор, проводивший осмотр, отнесся к пациенту внимательно. Ссадины на лице смазал какой-то вонючей жидкостью, пощупал ребра и дал пригоршню болеутоляющих таблеток. На этом медицинская помощь закончилась. О правовой помощи никто и не заикался.
В свое время Константин Панфилов на собственной шкуре испытал все прелести правоохранительной системы. Он оттрубил свой срок от звонка до звонка, железно усвоив главное правило: «Ничего не бойся, ничего не проси, никому не верь». Этим нехитрым правилам он следовал всю жизнь, и они его ни разу не подвели. Обстоятельства вынудили Панфилова сменить фамилию, изменить черты лица, постараться забыть свою биографию. Но в душе он оставался Жиганом, не прощающим подлости и предательства. Устав бороться с несправедливостью, он взял тайм-аут. Купил небольшой домишко в Подмосковье. Подремонтировал, обставил по собственному вкусу, познакомился с соседями.
Любопытные сельские жители быстро потеряли интерес к новому соседу. Панфилов вел тихий, уединенный образ жизни, а дом, обставленный со спартанской простотой, больше напоминал келью отшельника. Только одна деталь удивляла сельчан, побывавших в жилище соседа, — сверхсовременная аудиосистема класса «хай-энд» японской фирмы «Накамичи». Стоимость этого чуда техники была, пожалуй, больше, чем у всей деревеньки с живностью, сельхозинвентарем и вызревающим урожаем. Но обитатели деревеньки не догадывались об этом и поэтому не завидовали.
Панфилов любил музыку, точнее, одно конкретное направление — джаз до самозабвения. Понимать искусство импровизации его научил один старый вор. Архип — такое скромное погоняло носил бывалый скокарь — любил повторять:
— Джаз — это свобода. Тебя могут парить на киче. Могут даже на яйца повесить браслеты, но если в твоей башке зазвучит джаз, значит, ты вольная птица. Запомни, Жиган, у каждого должно быть что-то, чего никто не сможет отнять. Твою хазу могут спалить, бабу увести, бабки стырить. Джаз, если он звучит в душе, не слямзит ни скокарь, ни прокурор.
Тогда Жигану показалось, что старый вор блажит. Но жизнь доказала правоту Архипа. Некогда преуспевающий бизнесмен Константин Панфилов потерял свое дело. Умерла его мать. В жестоких разборках сгинул брат. Да и сам Архип, верный и мудрый советчик, закончил свой земной путь с пулей в башке.
Жизнь пыталась спустить Жигана. Но он падал и поднимался, потому что в душе оставался свободным. За свободу пришлось дорого заплатить — потерей собственной фамилии, утратой лица… Но цена свободы не бывает слишком высокой. Это Панфилов знал наверняка. Потому и купил безумно дорогую аудиосистему, из ее динамиков лилась свобода, преобразованная в музыку,
Фонотека, собранная Жиганом и частично доставшаяся ему в наследство от старого скокаря, требовала классной аппаратуры. На дешевом «ящике» с мигающими индикаторами, переливающимися эквалайзерами, караоке и прочей дребеденью джаз не звучал. Музыкальные центры, похожие на украшенный неоновой рекламой бордель в миниатюре, искажали божественную трубу Луи Армстронга или голос Эллы Фитцджеральд до неузнаваемости. Хотя здесь, в камере, даже «ящик» с парой-тройкой оцифрованных записей джазовых классиков не помешал бы.