Охренеть как дешево, ведь пуд ржи на рынке стоил в пределах двадцати-двадцати пяти копеек, пшеницы — на треть дороже. Одним плугом (причем с парой не самых хилых лошадей) можно было вспахать в посевную максимум шесть десятин, с каждой собрать пудов до тридцати зерна — а с плугом и до тридцати пяти! То есть за год плуг приносил выгоду в пять рублей максимум! И при этом в полную негодность придет лет за десять…
Самое забавное, что за этот плуг я получил премию от Вольного экономического общества в размере аж ста двадцати рублей в золоте. Буквально в золоте, а не золотыми пятерками: это была медаль диаметром в три дюйма. Которую я мог, конечно, обменять на равную по весу кучку золотых денежек — но что-то мне не захотелось с такой медалькой расставаться. Денежек-то много, а медалька — она одна. Хотя может скоро и две будет: мне еще такую же пообещали если я «придумаю, как такой плуг в иных заводах изготавливать». Ага, щяз! У меня плуг был стальной литой, причем в единой отливке объединялись подошва, лемех и отвал. Как сделать форму для отливки этой конструкции, я, конечно, мог кому угодно рассказать и даже показать. А вот как сталь расплавить до такого состояния, чтобы она в эту форму залиться могла — хренушки. Поскольку это было, с моей неискушенной точки зрения, сугубо стратегическим ноу-хау. Быстро и дешево делать из расплавленного (и хреноватого) чугуна перегретую (и высококачественную, по крайней мере по нынешним временам) сталь — это знание зарубежцам явно лишним будет…
Однако несмотря на легко просчитываемый «невыдающийся финансовый результат» плуги у меня тоже покупали довольно шустро, и причину этого мне Игнатьев изложил, на «собственном опыте» причем исследованную:
— Если с августа поля распахивать, сразу после сбора урожая новую пахоту учинять, то на плуг можно до двадцати десятин полей добавить. Потому как с осени распаханное поле по весне можно и с вашей же сеялкой пройти без повторной вспашки, так что деньги потраченные плуг за год вернет. А если его с сеялкой брать, то третий год уже с изрядной выгодой выйдет.
Сеялки я тоже делал, пятирядные — и их толкал уже по тридцатнику. Исходя из простого расчета: каждый сельхоздевайс должен мне прибыли давать рубликов по пятнадцати — а сеялка в производстве заметно дороже обходилась. И в сумме стальное литье приносило мне по шесть сотен в сутки — вот только чугун на тульском рынке начал дорожать, уж слишком активно я его скупать стал. И это меня несколько напрягало — ровно до тех пор, пока тот же Игнатьев не пришел ко мне с «благой вестью»:
— Никита Алексеевич, вы давеча говорили, что неплохо бы было на Дону поместье присмотреть, так узнал я, что князья Волконские имеют намерение поместье Студенец свое продать. Неплохое, восемь тысяч десятин, из них семь с половиной — земли удобные.
— А это где?
— Тридцать верст от Ельца, сорок от Липецка. На середине пути из Ельца в Липецк.
— И что князья хотят?
Игнатьев уже привык к моей манере речи, поэтому переспрашивать не стал, лишь усмехнулся, но скорее не над вопросом, а над своим ответом:
— Хотят по сто рубликов за десятину. Но это воронежские Волконские, им и триста тысяч довольно будет. Если вы не спешите, то, думаю, и за четверть миллиона сторговать выйдет.
— Не спешу, потому что у меня сейчас и трехсот тысяч нет. То есть погоди, Липецк, говоришь?
— И я о том же. Казенный завод чугунный там уж лет тридцать как остановлен, а император, я слышал, деловым людям изрядно потакает. Если вы возжелаете там железное дело возродить…
Возродить «железное дело» в Липецке — дело хорошее. Вроде и руда там имеется, вот только с углем что-то делать надо. Леса там еще при Екатерине свели, до донецкого угля из Липецка далековато. Впрочем, реки в России пока еще не обмелели, можно, наверное, и по Дону уголька навозить. Мысль мне эта очень понравилась, тем более что в себя в поместье я испытывал больше проблем с рудой, чем с углем. Хотя и с углем было не все понятно.