6 сентября 1898
Забыв о всякой конспирации, отправился на поиски Оливии. Сначала заехал в студию Бордена, которая заперта, как мне и говорили; потом отправился к его дому в Сент-Джонс-Вуд и нашел поблизости удобно расположенную кофейню, откуда можно следить за парадным входом. Просидел там до полного изнеможения, но так и не был вознагражден ничем существенным. Впрочем, я видел самого Бордена с какой-то женщиной — судя по всему, это его жена. В 14 часов к дому был подан экипаж, а вскоре появились Борден с этой дамой; они поехали в сторону Вест-Энда.
Выждав добрых десять минут, чтобы они отъехали подальше, я, с трудом сдерживая волнение, подошел к двери и позвонил. Мне открыл слуга.
Я без обиняков спросил:
— Мисс Оливия Свенсон здесь?
Ответом мне был недоуменный взгляд:
— Вы ошиблись, сэр. Здесь таких нет.
— Прошу прощения, — спохватился я, вспомнив, что мы решили представить ее под фамилией матери. — Я хотел сказать, мисс Уэнском. Она здесь?
Слуга еще раз вежливо покачал головой:
— Мисс Уэнском здесь не проживает, сэр. Может быть, имеет смысл обратиться в почтовое отделение на Хай-стрит.
— Да, в самом деле, — ответил я и поспешил удалиться, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания.
Вернувшись на свой наблюдательный пост в кофейне, я прождал еще час и увидел, как Борден с супругой вернулись домой.
12 сентября 1898
Потеряв надежду на возвращение Оливии, отправился в театр на Лестер-Сквер, предъявил в кассе контрамарку и получил билет на представление Бордена. Я специально попросил место в одном из последних рядов партера, чтобы со сцены мое присутствие оставалось незамеченным.
После традиционного номера с китайскими кольцами Борден энергично и чисто исполнил трюк с появлением девушки из ящика. Конечно, это была моя Оливия, неотразимая, в расшитом блестками платье, которое сверкало и переливалось в свете электрических ламп. Она грациозно удалилась за кулисы и через считанные мгновения появилась вновь, уже в облегающем трикотажном костюме, наподобие гимнастического. От неприкрытой чувственности ее облика у меня перехватило дыхание, несмотря на то, что надо мною довлела отчаянная горечь потери.
Кульминацией выступления Бордена стал иллюзион с электрической транспортацией, выполненный с особым шиком, что меня окончательно удручило. Когда же Оливия вернулась на сцену, чтобы вместе с Борденом выйти на поклоны, я был просто убит. Она так и светилась красотой, счастьем и радостным волнением. В моем воспаленном воображении пронеслась мысль, что Борден слишком нежно держит ее за руку.
Решив довести дело до конца, я поспешил к актерскому подъезду. На моих глазах разошлись все артисты, привратник запер дверь и выключил свет, однако ни Борден, ни Оливия так и не появились из дверей здания.
18 сентября 1898
Сегодня горничная, за которой я до сих пор сохранял место на случай возвращения Оливии, показала мне письмо, полученное ею от бывшей хозяйки.
Я приступил к чтению с душевным трепетом, цепляясь за последнюю надежду хоть что-то прояснить, но в письме содержалось только поручение:
Люси,
Будь добра, упакуй мои вещи и как можно скорее прикажи отвезти их к служебному подъезду театра «Стрэнд».
Не забудь разборчиво надписать мое имя на всех тюках и коробках, а я позабочусь, чтобы их переправили мне.
К сему прилагаю некоторую сумму денег на покрытие расходов; сдачу оставь себе. Если на новом месте у тебя потребуют рекомендацию, мистер Энджер, безусловно, напишет все, что полагается.
Моя благодарность и т. д.
Мне пришлось вслух зачесть это письмо растерянной девушке, да еще растолковать, что ей делать с пятифунтовой банкнотой, вложенной в конверт.
4 декабря 1898
В настоящее время у меня сезонный ангажемент в Ричмонде; театр «Плаза» расположен на берегу Темзы. Сегодня, отдохнув у себя в гримерной между дневным и вечерним представлениями, я как раз собирался пойти перекусить вместе с Адамом и Гертрудой, когда в дверь постучали.
Это была Оливия. Я впустил ее, не соображая, что делаю. Она выглядела прелестно, но казалась усталой; сказала, что весь день меня разыскивала.
— Робби, мне удалось добыть сведения, которые тебя интересуют, — сообщила она и показала мне запечатанный конверт. — Они здесь, хотя ты должен понимать, что я к тебе не вернусь. Пообещай мне сию же минуту прекратить вражду с Альфредом. Если дашь слово, получишь этот конверт.
Я напомнил, что с моей стороны вражда давно прекращена.
— В таком случае, зачем тебе его секрет?
— Как будто ты не знаешь, — ответил я.
— Только для того, чтобы продолжать войну!
Она была недалека от истины, однако я сказал:
— Это простая любознательность.
Тут Оливия заторопилась, сказав, что Борден, прождав ее целый день, и так заподозрит неладное. Я не стал ей напоминать, сколько пришлось ждать мне самому.
Я спросил, к чему было писать письмо, если все можно передать на словах. Она ответила, что все это чересчур сложно, чересчур запутанно, и что информация переписана из личного архива Бордена. В конце концов она отдала мне конверт.
Принимая письмо из ее рук, я спросил:
— Здесь и вправду содержится разгадка тайны?
— Да, думаю, так.
Она уже взялась за ручку двери.
— Можно задать тебе последний вопрос, Оливия?
— Ну, что еще?
— Борден — это один человек? Или их двое?
Она улыбнулась, и внутренне я вскипел: так улыбается женщина, думая о своем любовнике.
— Это один человек, можешь мне поверить.
Я вышел с нею в коридор, но там в пределах слышимости сновали техники и рабочие сцены.
— Ты счастлива? — спросил я ее.
— Да, счастлива. Прости, если ранила тебя, Робби.
С этими словами она ушла, не улыбнувшись, не обняв меня на прощание, даже не протянув руки. За минувшие недели мое сердце превратилось в камень, и все же такое расставание отозвалось в нем болью.
Вернувшись в гримерную, я затворил дверь, оперся на нее спиной и нетерпеливо распечатал конверт. В нем оказался жалкий листок бумаги, на котором рукой Оливии было написано одно-единственное слово.
Тесла.
3 июля 1900 года
Где-то в Иллинойсе
В 9.00, точно по расписанию, наш поезд отбыл от вокзала «Юнион-стрит» в Чикаго и какое-то время неторопливо тянулся мимо заваленных шлаком пустырей и унылых заводских построек, окружающих этот город, кипучий и полный жизни. Затем мы набрали скорость и теперь едем на запад, вдоль бескрайних возделанных полей.
Помимо великолепного спального дивана, для меня зарезервировано еще и сидячее место в салоне первого класса. Американские поезда отличаются роскошным убранством, в них предусмотрено все, что нужно для удобства пассажиров. Еда, которую готовят в одном из вагонов, оборудованном как настоящий камбуз, оказалась обильной, сытной и отлично сервированной. Пять недель я езжу поездом по американской «железке», но не припомню лучшего питания и обслуживания. Страшно подумать, как я буду взвешиваться! За окнами вагона проплывают необъятные просторы Америки, и я чувствую, что вполне освоился в грандиозном американском мире комфорта, изобилия и благожелательности.
Все мои попутчики — американцы. С виду это довольно пестрая компания. Ко мне относятся с дружеской симпатией и — в равной мере — с любопытством. Насколько я понимаю, треть из них — коммивояжеры высшего ранга; несколько человек заняты в той или иной сфере бизнеса. Кроме того, здесь присутствуют двое профессиональных картежников, пресвитерианский священник, четверо студентов, возвращающихся в Денвер из чикагского колледжа, несколько преуспевающих фермеров и землевладельцев, а также парочка других личностей, род занятий которых пока определить не удалось. С первой встречи все мы стали называть друг друга по имени, как это принято в Америке. Я давно усвоил, что имя Руперт почему-то забавляет моих здешних собеседников и вызывает шквал бесцеремонных вопросов; поэтому, находясь в Соединенных Штатах, я всегда представляюсь как Боб или Робби.