Наконец он взял себя в руки.
– Кто ты такой? – спросил он срывающимся голосом.
– Я Руперт Энджер, – прохрипел я в ответ.
– Но ты ведь умер!
– Да.
– Тогда как же?..
Я произнес:
– Напрасно мы с тобой все это затеяли, Борден. Но убить тебя – это не выход.
Я был раздавлен мерзостью того, что собирался совершить, и с детства воспитанное чувство порядочности, которым я руководствовался на протяжении всей жизни вплоть до нынешнего дня, вновь заявило о себе в полную силу. И как только мне могло прийти в голову, что я способен на хладнокровное убийство? Мучимый жалостью, я отвернулся от Бордена и с усилием начал вдавливать себя в деревянную дверь. Медленно проникая сквозь нее, я снова услышал его хриплый стон ужаса.
V
Покушение на жизнь Бордена вызвало у меня приступ отчаяния и отвращения к самому себе. Я сознавал, что предал себя, предал свой престиж (который ничего не знал о моих действиях), предал Джулию, детей, имя своего отца, всех друзей, с которыми свела меня жизнь. Если мне и требовалось доказательство, что вражда с Борденом была чудовищной ошибкой, то теперь я его получил. Как бы мы ни досаждали друг другу в прошлом – ничто не могло оправдать ту жестокость, до которой я опустился.
В жалком состоянии безысходности и апатии я вернулся в комнату, которую снимал, с мыслью, что не смогу дальше выносить бремя своего существования. Моя жизнь потеряла смысл.
VI
Я задумал довести себя до истощения и умереть, но даже у такого существа, как я, есть воля к жизни, которая становится преградой на пути подобных решений. Мне казалось, смерть не заставит долго себя ждать, если просто отказаться от еды и питья. Однако мне пришлось на собственном опыте узнать, что жажда разгорается в безумное наваждение. У меня не хватило силы воли выдержать эту муку до конца. Каждый раз, делая несколько глотков, я ненадолго отодвигал свою кончину. Точно так же обстояло дело с едой; голод – это чудовище.
Через некоторое время я кое-как примирился с действительностью и остался жить – никчемный выходец из сумеречного мира, созданного, как мне казалось, мною самим в той же мере, что и Борденом.
Большую часть зимы я провел все в том же убогом состоянии – неудачник, не сумевший даже покончить с собой.
В феврале я ощутил, как в глубине души нарастает какое-то непонятное беспокойство. Вначале это показалось мне следствием утраты, постигшей меня в Лоустофте; ведь мне никогда больше не придется увидеться с Джулией и детьми. Я сам наложил на себя этот запрет, взвесив все обстоятельства и придя к выводу, что мое желание быть с ними значит неизмеримо меньше, нежели стремление оберечь их от шока, который неминуемо последует за моим появлением.
Шло время, и печаль переросла в нестерпимую боль, глодавшую меня изнутри. Однако я не находил вокруг никаких причин, которыми можно было бы это объяснить.
Тогда я обратился мыслями к моему второму «я», к престижу, которого оставил в Лоустофте, и в ту же секунду меня словно что-то ужалило. Я сразу понял: с ним что-то неладно. То ли он стал жертвой несчастного случая, то ли над ним нависла угроза (не Борден ли – один из двоих – взялся за старое?), то ли его здоровье стало ухудшаться гораздо быстрее, чем я ожидал.
Когда же я снова подумал о нем – но не вообще о его существовании, а именно о здоровье, – мне тотчас стало ясно, что с ним происходит. Он тяжело болен, а то и лежит при смерти. Мне необходимо было оказаться рядом с ним, помочь ему всем, что в моих силах.
К этому времени я и сам не мог похвалиться телесным здоровьем. Мало того что несчастный случай в театре обрек меня на почти бесплотное существование, – скудная пища и недостаток движения превратили меня в живые мощи. Я редко покидал свою убогую комнатушку и отваживался на это только ночью, когда меня никто не видел. Надо мной довлело сознание, что выгляжу я омерзительно – как сущий вампир. Перспектива длительного путешествия в Дербишир была чревата множеством опасностей.
По этой причине я предпринял некоторые усилия, чтобы изменить к лучшему свой внешний облик: заставил себя принимать разумные количества еды и питья, кое-как обкорнал всклокоченные лохмы и украл новый костюм. По моим расчетам, за несколько недель вполне можно было бы вернуться к тому состоянию, в котором я оказался после Лоустофта, но мне понадобилось куда меньше времени: улучшение наступило почти сразу, и я воспрял духом.
Мое настроение омрачалось только сознанием того, что мой престиж испытывает нестерпимую боль.