Все сходилось к одному: надо возвращаться в фамильное поместье. Когда шла последняя неделя марта, я купил билет на ночной поезд до Шеффилда.
VII
Пытаясь предугадать, что ждет меня дома, я был уверен только в одном: мое внезапное появление не станет неожиданностью для той ипостаси меня самого, которую я назвал своим престижем.
Я прибыл в Колдлоу-Хаус ясным весенним утром. При ровном солнечном свете моя телесная оболочка выглядела на удивление плотной. Но я понимал, что даже в этих благоприятных условиях представляю собой весьма странную фигуру. За время короткого дневного переезда от железнодорожного вокзала Шеффилда в кэбе, омнибусе и затем снова в кебе я притягивал к себе множество любопытных взглядов. Такое часто бывало и в Лондоне, но лондонцы уже привыкли, что по столичным улицам разгуливают самые что ни на есть диковинные персонажи. Здесь же, в провинции, похожее на скелет создание в темной одежде и широкополой шляпе, с неестественным цветом лица, кое-как обкромсанными вихрами и жутким провалом глаз стало предметом дотошного внимания и опасливого интереса.
Подойдя к дому и остановившись у входа, я несколько раз постучал дверным молотком. Мне ничего не стоило проникнуть внутрь, но кто мог знать, что там меня ожидает? Нагрянув сюда без предупреждения, я счел за лучшее воздержаться от поспешных шагов.
Дверь открыл Хаттон. Я снял шляпу и выпрямился в полный рост. Он начал что-то говорить, не успев еще разобраться, кто стоит за порогом, но когда увидел – потерял дар речи. Мне стало ясно, что за этим молчанием скрывается ужас.
Дав ему время сообразить, что к чему, я сказал:
– Рад снова видеть вас, Хаттон.
Он открыл рот для ответа, но не смог выдавить ни слова.
– Вам, вероятно, известно, что случилось в Лоустофте, Хаттон, – предположил я. – Я – прискорбный остаток этого происшествия.
– Да, сэр, – выговорил он наконец.
– Можно мне войти?
– Прикажете известить леди Колдердейл о вашем прибытии, сэр?
– Для начала хотелось бы поговорить с вами наедине, Хаттон. Я понимаю, что мой приезд вызовет смятение.
Он провел меня в свою каморку рядом с кухней и подал чашку только что заваренного чая. Я стоя прихлебывал горячий напиток и не знал, с чего начать. Хаттон, никогда не терявший присутствия духа, чем вызывал мое восхищение, вскоре взял инициативу на себя.
– Смею сказать, сэр, будет лучше, если вы соблаговолите подождать здесь, – произнес он, – а я тем временем доложу ее светлости о вашем прибытии. Тогда они, вероятно, придут с вами повидаться. Может быть, вы сообща скорее решите, как действовать дальше.
– Хаттон, скажите, как мой?.. Я хочу сказать, как здоровье?..
– Его светлость тяжело болели, сэр. Однако прогноз весьма благоприятный, и на этой неделе они вернулись из больницы. Пока они выздоравливают, их кровать будет стоять в оранжерее. Полагаю, в настоящее время ее светлость можно найти именно там, рядом с супругом.
– Какое немыслимое положение, Хаттон, – рискнул я заметить.
– Это так, сэр.
– В особенности для вас, как мне кажется.
– И для меня, и для вас, и для всех, сэр. Я знаю, что случилось тогда в Лоустофте. Его светлость, то есть вы, сэр, доверили мне свою тайну. Вы, несомненно, помните, что я много раз принимал участие в сокрытии дубликатов. Согласно вашему распоряжению, от домочадцев здесь секретов нет.
– Адам Уилсон не уехал?
– Никак нет.
– Рад слышать.
Хаттон вышел и буквально через пять минут вернулся с Джулией. У нее был усталый вид, что еще более подчеркивали стянутые на затылке волосы. Она направилась прямо ко мне, и мы по-родственному обнялись, но оба заметно волновались. Когда мы соприкоснулись в объятии, я почувствовал, как она цепенеет.
Хаттон попросил разрешения удалиться; оставшись одни, мы с Джулией заверили друг друга, что не считаем меня наглым самозванцем. На протяжении долгих зимних месяцев я и сам иногда ломал голову над тем, кто же я такой. Существует вид душевной болезни, при которой реальность подменяется маниакальным наваждением; мне неоднократно казалось, что все события, произошедшие со мной, объясняются именно таким помешательством: то ли я и вправду некогда был Рупертом Энджером, но сейчас выброшен из своей собственной жизни, сохранив о ней лишь воспоминания, то ли, наоборот, я был каким-то другим человеком, который сошел с ума и возомнил себя Энджером.
Когда представилась возможность, я сообщил Джулии об ограниченных возможностях моего телесного существования, а также о том, как я делаюсь невидимым при отсутствии яркого освещения, но зато обладаю способностью без затруднений проникать сквозь твердые предметы.