– Покончено… не раскаиваюсь, – говорила царевна медленно, ни к кому особенно не обращаясь, как будто заикаясь и к чему-то прислушиваясь внутри себя. – Такой порядок, какой был при Хованских, невозможен.
Никто не возражал.
– Василий Васильич не совсем согласен? – спросила она, уж прямо обратившись к Голицыну, и в то же время взгляд ее, скользнув с лица любимца, упал на красивого Шакловитого.
– Нет, царевна, я то же думаю. Порядки Хованского не могут быть допускаемы в государстве, но я полагал бы… было бы… могли бы быть и другие меры… не такие решительные…
– Других мер не было, Василий Васильич. Хорошо знаю князя Хованского. Никакой монастырь, никакие стены не удержали бы стрельцов освободить его… В этом, кажется, нельзя сомневаться…
– Да, государыня, но…
– Понимаю, князь. Ты хочешь сказать, что в Иване Андреиче я потеряла верного слугу, на которого могла бы иметь влияние. В том-то и беда, что на покойного, – при этом царевна перекрестилась, – могли иметь, если еще не больше, влияние и другие… Ты знаешь, – продолжала она уже с некоторым раздражением в голосе, – в какое опасное положение для всех стали стрельцы. Никто, начиная с нас и до последнего чернослободца, не был в безопасности. Я не менее твоего, Василий Васильич, против казней, не менее твоего жалею Хованских, но никогда не отступлю, когда потребует общее благо… А ты как думаешь? – спросила царевна, вдруг оборотившись к Шакловитому.
– По моему разуму, государыня, – отвечал Шакловитый, – к цели лучше идти смело, прямой дорогой, а то разные обходные пути могут сбить самого и привести совсем не туда, куда нужно…
Ответ понравился Софье Алексеевне, и она милостиво улыбнулась дьяку.
– В твоих словах много правды, Федор Леонтьич, – заметил Голицын, – только не забудь: иногда прямая дорога бывает непроходною.
– Э… боярин, была бы воля… и новую можно проложить.
– По необходимости приговор мой исполнен, и говорить об этом нечего, – начала царевна после непродолжительного молчания. – Теперь надо подумать, кого назначить в Стрелецкий приказ и какие принять меры к обороне.
– По моему мнению, царевна, – высказался Голицын, – лучше всего назначить окольничего Змеева.
– Почему ж лучше, князь?
– Змеева, государыня, стрельцы знают давно и не будут против него, а он, хоть и не из худородных, а все из твоей воли не выйдет.
– Согласится ли он?
– Разве государыня должна спрашивать согласия у слуги своего? Будет не по силам, так и сам попросит уволить.
– Хорошо. Приготовь грамоту. Много будет хлопот ему, да и всем нам, как узнают стрельцы о смерти батюшки. Много ли у нас в сборе ратных людей, Василий Васильич?
– Стрельцов, государыня, не опасайся. Будут они горланить, да единства у них нет, а без единства только будет шум да пьянство. Притом же с нашей стороны надежные меры: сегодня переезжаем к Троице, где, как ты сама знаешь, есть и боевой снаряд и прочные стены, за которыми легко отсидеться.
– Медленно собираются, Василий Васильич, ратные люди, не послать ли гонцов с понуждением…
– Сегодня утром, царевна, – отвечал Василий Васильич, вынимая из кармана книжечку и справляясь с заметками, – я отправил боярина Петра Семеныча Урусова в Суздаль, Владимир, Юрьев, Лух и Шую; окольничего Матвея Петровича Измайлова в рязанские пригороды; боярина Алексея Семеныча Шеина в Коломну, Комиру, Тулу и Крапивну; казначея Семена Федоровича Толочанова в Кострому, Углич, Романов и Пошехонье; думного дворянина Зова Демидовича Голохвостова в Ростов, Ярославль и Переяславль-Залесский. Всем им я наказывал как можно настойчивей спешить, без всяких отговорок, сбором ратных людей к Троице во всем вооружении. С таким же требованием послал я тоже царскую грамоту и в Новонемецкую слободу к полковникам и начальным людям. Вероятно, передовые скоро уж будут подходить.
– Кому поверить главное начальство, Василий Васильич?
– Кого назначишь, государыня. В твоей воле.
– Кому ж, как не тебе, родной мой. Изготовь грамоту о том, что государи оборону Троицы и все воинские распоряжения вверяют тебе, дворовому воеводе и ближнему боярину, а в товарищи к тебе напиши боярина, князя Михаила Ивановича Лыкова, думного дворянина Алексея Ивановича Ржевского и думного генерала Аггея Алексеевича Шепелева.
– Слушаю, царевна. А теперь позволь мне удалиться… прибираться к дороге.
– Ступай, князь, и торопи других к выезду, – сказала царевна, отпуская Голицына и Шакловитого.
Выйдя из комнаты царевны, они молча прошли все покои и молча спустились с лестницы. Только на последней ступени Шакловитый решился спросить всесильного любимца: