— Вы знаете, почему мне тогда удалось сбежать?
— Нет.
— Арин отпустил меня, хотя понимал, что это все равно что пригласить валорианское войско к стенам города. Поэтому пообещайте, что Арин ничего не узнает. Это в ваших же интересах. Безопасность родины — и даже его собственная — для него не на первом месте.
Тенсен молчал.
— Вы понимаете? — продолжила настаивать Кестрель. — Понимаете, что Арин не должен знать, кто поделился с вами сведениями? Вы сами помешали мне войти в зал. Давайте отбросим притворство: вы знаете, почему я так выглядела и почему мне нельзя было появляться на людях в таком виде. — Она уставилась на свои руки, не зная, куда их девать, и представила, что держит розу, одну из тех, что стояли в вазе. Кестрель почти чувствовала под пальцами бархатистые лепестки.
— Мы с Арином не можем быть вместе, — тихо закончила она. — Это опасно. Нам лучше держаться подальше друг от друга.
— Да, — кивнул Тенсен. — Я понимаю.
— Так вы обещаете?
— Вы так уверены, что я сдержу обещание?
— Я знаю, что могу уничтожить вас, если вы его нарушите.
Тенсен издал смешок — так иногда смеются старики над молодежью.
— Говорите, госпожа. Даю вам слово.
Кестрель рассказала ему про Тринна и передала слова несчастного узника. Министр слушал, прижав ладонь к губам и потирая уголок глаза большим пальцем. Постепенно Тенсен сжал руку в кулак и прижал ко рту, будто его вот-вот стошнит. Когда Кестрель закончила, он убрал руку и проговорил:
— Значит, вы полагаете, что Тринн хотел передать Арину что-то важное. Что же обсуждал император с главой сената за закрытыми дверями?
— Не знаю.
— Вы можете выяснить.
Но Кестрель уже направлялась к двери.
— Нет.
Тенсен развел руками:
— Почему нет?
Кестрель покачала головой. Глупый вопрос.
— Вы боитесь узнать слишком много? — спросил Тенсен. — Я слышал, вы любите азартные игры.
— Это уже не игра.
— Однако вы в ней участвовали. И продолжаете.
Кестрель взялась за трость, которую Тенсен продел через ручку двери.
— Я говорю с вами об этом в первый и последний раз. Я не гэррани. У меня есть своя страна и свой кодекс чести. Я не стану для вас шпионить.
— Тогда зачем вы поделились со мной сведениями?
Кестрель пожала плечами:
— Хотя валорианцы не почитают богов, мы не пренебрегаем последней волей умирающего. Я рассказала вам обо всем ради Тринна.
— И только?
Кестрель отдала Тенсену трость.
— Желаю приятного вечера, министр. Бал еще не окончен.
Верекс отыскал Кестрель в углу зала. Она как раз собиралась налить себе в бокал лимонной воды с мятой и льдом.
— Где ты была? Почему не попросишь кого-нибудь другого за тобой поухаживать? Дай мне. — Он взял из ее рук хрустальный графин и наполнил бокал.
Но Кестрель почти не смотрела на принца. Она снова вернулась в темную галерею за задернутые портьеры, туда, где пряталось воспоминание о тепле, об искушении, о близости. И о том, что пришлось оттолкнуть, отпустить…
Верекс вручил Кестрель бокал прохладного напитка. Лимонно-мятный вкус показался ей непривычным: насыщенным, приторно-сладким.
Принц налил напиток и себе. Он явно был напряжен, как будто хотел сказать что-то и не мог собраться с духом.
— Спасибо, — пробормотал он наконец.
— За что? — Разве принц не знает, что Кестрель обманщица? Неужели он не замечает? Почему благодарит ее?
— За помощь в «Пограничье». Без тебя я бы проиграл.
Кестрель уже успела забыть об этом.
— О, ерунда. Не благодари.
— Для тебя, может, и ерунда, — с горечью произнес Верекс. Он окинул взглядом зал, нашел императора, а потом отпил из бокала. — Хотел поблагодарить тебя сразу, но ты пропала. Я искал тебя всюду.
Кестрель провела пальцем по запотевшему бокалу. Некоторые придворные стояли очень близко, на границе допустимого по этикету, и прислушивались.
— К тебе пристал кто-то из сенаторов? — спросил Верекс. — Это они любят. Жаждут добиться твоего расположения, чтобы найти способ влиять на императора. Так что же, Кестрель? Где ты была? И что… — Он нахмурился, внимательно глядя на нее. — Позолота совсем побледнела.
— Ох, — вздохнула Кестрель. — Голова болит.
На глазах у придворных она потерла лоб, размазывая золотую полоску. Оставалось лишь надеяться, что жест получился достаточно естественным, даже рассеянным, будто она делала это весь вечер.