— Ты меня ослушалась. Дважды.
— Простите. Мне жаль.
Император отпустил ее. Под ногтем у него осталась кровь.
— Ничего тебе не жаль, — сказал он. — Но ты еще пожалеешь.
13
Однако император так ничего и не сделал.
Кестрель ждала его мести с нарастающим ужасом. На внутреннем сгибе локтя осталась глубокая царапина в форме полумесяца и фиолетовый синяк. Но Кестрель не верила, что на этом все закончится.
Она писала Джесс полные притворной веселости письма. Ответа не последовало. Кестрель начала подозревать, что император перехватывает все ее послания. Но это, хотя и обидно, было бы слишком мелочно. Император наверняка приготовил ей что-то похуже.
Кестрель видела, как правитель Валории обходился с другими подданными. Недавно поймали одного дезертира. Его знатные родители умоляли о помиловании, ведь дезертирство считалось предательством и каралось смертью. При дворе уже шептались, что на этот раз преступника могут пощадить и отправить на север, в тундру, в трудовые лагеря. Родители дезертира и вовсе надеялись на более благоприятный исход. Они набивали золотом карманы нужных людей и писали императору прошения об освобождении их сына. Тот улыбался и отвечал, что подумает. Ему нравилось тянуть время и смотреть, как люди ходят по острию ножа.
Кестрель было стыдно за свою ошибку, за то, что поддалась невольному чувству вины. Но хуже всего оказалось скользкое, мерзкое чувство неуверенности в себе. Зачем она задумала все это? Эти мотыльки, обещания Тенсену…
Кестрель представила, что сказал бы отец, если бы узнал. Вспомнила тюрьму и пальцы Тринна. Но, может, император выбрал для нее какое-нибудь «детское» наказание, вроде запрета играть на фортепиано. Или он просто прилюдно унизит будущую невестку. Или ограничится перехваченными письмами.
Синяк постепенно сошел. Царапина зажила. В конце концов Кестрель решила, что император просто не посмеет всерьез навредить дочери генерала Траяна. Они обедали вместе каждый день. Император рассыпался в любезностях и даже проявлял заботу, словом, вел себя так, будто никакой ссоры не было. И Кестрель перестала каждую секунду ждать удара. Наверное, опасность миновала.
Императорский дворец казался Арину огромной замысловатой, богато украшенной шкатулкой. Но губернатора Гэррана не интересовали архитектурные излишества и подробный план. Он не обращал внимания на бесконечные ряды комнат и винтовые лестницы, от которых лучами расходились коридоры. В конечном итоге, дворец мало чем отличался от других, а слугам в любом доме отводились самые худшие комнаты.
Так что, когда Арин отправился искать портниху Кестрель, ему не составило труда ее найти. Он спустился вниз и пошел туда, где было темно и душно от кухонного жара, пахло плесенью и жареным луком.
Слуги-гэррани были рады помочь. Настолько, что глаза у них заблестели от воодушевления. Гэррани оказались готовы поделиться с ним чем угодно и расстраивались, когда узнавали, что Арин всего лишь просит помочь ему найти портниху. Даже рабы из других стран, говорившие на незнакомых ему языках и с трудом осознававшие свое новое положение, смотрели на Арина почти с благоговейным ужасом.
Стыд за собственную неудачу сжигал его изнутри, растекаясь по венам, словно яд. Гэррани все время просили Арина рассказать о том, как он устроил обвал в ущелье, где находились валорианцы. Или как спас министра Тенсена — то ли от арбалетного болта, то ли от брошенного врагом кинжала — во время захвата загородного поместья. Но что толку в этих рассказах? Все, что сделал Арин, начиная с восстания и заканчивая сопротивлением во время осады, ни к чему не привело. Его народ по-прежнему оставался под властью империи.
— Делия, — напомнил Арин собравшимся вокруг него слугам. — Где ее искать?
Мастерская портнихи располагалась в лучшей части дворца, в комнате на первом этаже. Там было светло, и рулоны материи переливались на солнце. Когда Арин вошел, Делия сидела за работой. У нее на коленях лежала гора дорогой ткани насыщенного винного цвета. Арин задал ей вопрос, и швея медленно, по одной, вынула булавки, которые держала во рту.
— Мне нужно знать, кто пытался дать тебе взятку.
— Не ожидала от вас такого вопроса.
— Я ходил в город. — Арин ненавидел дворец. Снаружи было легче, хотя столица ему тоже не нравилась. Он все время чувствовал себя разведчиком на вражеской территории, поэтому ходил всегда осторожно, предпочитая темные переулки широким улицам. — Там есть таверна…
— О, я знаю, о чем вы. Единственное заведение, куда пускают гэррани.