— Неужели, — отозвалась Кестрель тускло и невыразительно.
Арин решил идти напролом.
— Я хотел спросить…
Эта идея ему не нравилась, но зародилась она уже давно. Слова, которые он собирался произнести, отдавали горечью, но Арин так много об этом думал. Он просто не мог промолчать. Арин вновь посмотрел на свои костяшки и попытался понять, какой из жалящих символов наименее выгоден для Кестрель. В итоге он сбросил пчелу. Взамен ему достался один из сильных символов зуба. Это должно было его обрадовать, но Арину все равно казалось, что партия уже проиграна. Кестрель победит, и ему лишь останется выполнить ее желание.
— Я подумал…
— Арин?
Она посмотрела с беспокойством. Этот взгляд придал ему решимости. Арин глубоко вдохнул. Внутри все окаменело: тело натянулось как струна. Мышцы напряглись, как перед прыжком в воду Или перед тем, как вытянуть самую высокую или самую низкую ноту своего диапазона. Словно тело уже знало, что ждет впереди.
— Ты можешь выйти за принца, — сказал Арин, — но стать моей втайне от всех.
Кестрель, словно обжегшись, отдернула руку, которую поднесла к костяшкам, и откинулась на спинку стула. Она потерла сгиб локтя, молча глотнула вина и только потом ответила:
— Не могу.
— Почему? — Арин покраснел от стыда и унижения. Зачем он только спросил? Рана на щеке горела огнем. — Ведь до восстания ты, наверное, на что-то подобное и рассчитывала. Когда ты поцеловала меня в карете, ты же понимала, что наши отношения придется держать в секрете. Или ты вообще об этом не задумывалась? Я бы стал одним из «особых рабов», тех, кого господа вызывают к себе в покои по ночам, пока все в доме спят. Ну? Разве не так?
— Нет, — тихо сказала она. — Не так.
— Тогда объясни мне. — Арин ненавидел себя за каждое слово. — Объясни мне как.
Помедлив, Кестрель проронила:
— Многое изменилось.
Арин склонил голову набок, повернув к свету уродливую рану на щеке.
— Значит, в этом все дело?
Ответ Кестрель прозвучал, будто это была самая очевидная вещь на свете:
— Да.
Арин резко отодвинул стул и встал.
— Пожалуй, я все-таки выпью. — Он сделал шаг по направлению к стойке, потом обернулся и добавил: — Костяшки не трогай.
Арин постарался, чтобы это прозвучало как оскорбление.
Кестрель ничего не понимала. Почему он разозлился? Разве не ясно, что на Арина напали из-за нее? И что дальше будет хуже?
Он не возвращался.
Кестрель обдумала произошедшее. Возможно, рана, которую нанесли Арину, намного глубже, чем кажется. Кестрель, вспомнив их разговор, еще раз прокрутила в голове его вопрос и свой ответ. Постепенно она начала осознавать, что они просто не поняли друг друга. Кестрель имела в виду послание, которое вырезал на лице губернатора Гэррана император. Но Арин подумал, что дело в самом шраме, а не в том, что он означает. В нем говорила злость на собственный внешний вид… На свое уродство.
Кестрель охватил ужас. Она больше не могла сидеть на месте. Нужно найти Арина. Нужно все ему объяснить.
Арин пробрался к стойке, чтобы попросить второй бокал. Пришлось ждать: барменша-валорианка его не замечала и обслуживала остальных посетителей. Подошли новые валорианцы, им официантка тоже налила вина. Арин понял, что на него даже не посмотрят, пока он не поднимет шум. А поскандалить как раз очень хотелось. «Да», — сказала Кестрель.
Стойка была липкой и пахла брагой. Арин уставился на мутные разводы и вспомнил изумрудную сережку, ее волшебный блеск. Сарсин нашла ее в кладовке их дома в Гэрране. Украшение зацепилось за ковер, который валорианцы когда-то свернули и убрали за ненадобностью. Все это напоминало сказку, в которой герой находит клад. Арин поклялся, что никому не отдаст свое сокровище.
И не сдержал слово. Но только сейчас он понял, что обменял изумруд вовсе не на сведения. Арин перестал доверять себе. Он думал, что ставки в книге букмекера подскажут ему нечто важное. Отдав изумруд, Арин надеялся, что его надежды оправдаются и он снова сможет доверять себе во всем.
Он положил на стойку ладони, которые тут же стали липкими. Злость постепенно растаяла. Арин вспомнил прежнюю Кестрель, которую знал в Гэрране. Он постарался не думать о том, кем она стала теперь. Однако на этот раз Арин не повторил свою вечную ошибку: не приписывал новой Кестрель, истинной валорианке и блестящей придворной даме, качества, которые сам хотел в ней видеть.
Нет, он просто вспомнил, какой она была раньше. Арин задал той, прежней Кестрель тот же вопрос, и она ответила точно так же. Вот только ответ оказался шкатулкой с двойным дном: его смысл лежал глубже, чем кажется на первый взгляд.