Арин все понял неправильно. Нужно вернуться. Прямо сейчас. Арин уже хотел идти, но тут его привлек разговор за столиком неподалеку. Там сидело несколько сенаторов. В «Сломанной руке» в этот вечер собралась весьма разнообразная публика: придворных было больше, чем обычно. Компания обсуждала войну на востоке.
— …достойная победа, — рассуждал один из сенаторов. — Очень в духе генерала Траяна.
— Это не только его заслуга, — возразил другой. — Идею подкинула его дочь.
— Правда?
— Я лично присутствовал. В утро после бала в честь помолвки в Зимнем саду устроили прием. Разумеется, там были только приближенные императора. Мы обсуждали, как лучше захватить восточную равнину. Император даже у меня спросил совета, и я тоже предложил неплохое решение. Не подумайте, что я завидую. Понимаю, почему императору больше понравилась идея леди Кестрель. Она предложила отравить лошадей, поскольку восточные варвары без них не выживут. Мы все согласились, что план должен сработать. И вот посмотрите-ка, так и вышло!
Раздался смех.
— За леди Кестрель! — воскликнул сенатор, поднимая кубок.
— За леди Кестрель!
Кестрель уже собиралась отправиться на поиски Арина, когда раздался тост в ее честь. Неужели ее узнали? Но никто не смотрел на простую служанку в углу. Однако Кестрель волновалась все сильнее. Арина нигде не было видно, он затерялся в толпе возле стойки. Или вообще ушел? Неужели она так сильно его обидела? Но Арин не мог бросить незаконченную игру! И в этот момент он выбрался из толпы и подошел к столу. В руках у него ничего не было.
— Арин… То, что я сказала насчет раны…
— Я не хочу об этом говорить. — Он сел и снова взялся за костяшки.
— Но мне нужно объяснить. Арин, твое лицо…
— Мне плевать на мое лицо!
Он даже не смотрел в ее сторону. Кестрель смолкла, охваченная дурным предчувствием, и тоже села.
— Почему те сенаторы пили за меня?
Он не ответил.
— Ты знаешь?
Арин уставился на нее немигающим взглядом:
— Играй.
— Ты не принес бокал. — Кестрель налила напиток в свой и стерла пальцем несколько пролитых капель. Потом протянула бокал Арину, но тот даже не посмотрел на вино.
Кестрель продолжила играть. Арин сбрасывал костяшки и набирал новые. Она чувствовала, как ярость наполняет его сердце. Теперь стало даже хуже, чем до его ухода: гнев был настолько осязаемым, что Арин буквально дрожал. Победа начала ускользать из рук Кестрель.
В итоге она даже обрадовалась поражению. Теперь можно рассказать Арину правду. Кестрель пообещала себе, что ничего не будет скрывать и все объяснит. Она боялась его гнева и того, что он сделает, когда все узнает. И все-таки Кестрель собиралась рассказать правду.
— Это ты посоветовала генералу отравить лошадей кочевников? — спросил Арин.
— Что?
— Это была ты?
— Да, — произнесла она прерывающимся голосом, — но…
— Ты хоть понимаешь, что сделала? Сотни жителей — невинных людей — умерли по пути в город королевы.
— Я знаю. Это ужасно…
— Ужасно? Дети умирали от голода, а их матери плакали. Это невозможно описать словами.
От чувства вины у Кестрель сжалось горло.
— Я все объясню.
— Как ты смеешь оправдывать убийство?
— А ты? — разозлилась Кестрель. — Из-за тебя тоже погибли люди, Арин. Ты тоже убивал и запачкал руки в крови. Зимнее восстание…
— Это разные вещи.
Он выдавил эти слова, задыхаясь от негодования, и Кестрель с ужасом осознала, что опять сказала все не так.
— Я имела в виду, что у тебя были на то причины.
— Я даже говорить об этом не желаю! Поверить не могу, что ты сравнила такое… — Голос Арина дрогнул, стал тише. — Кестрель, империя стремится лишь к порабощению всех вокруг. И ты участвуешь в этих делах.
— У меня не было выбора. Мой отец…
— Счел бы тебя слабой? Лишил наследства за то, что у его воинственной дочурки не нашлось идеального плана? Твой отец! — Арин скривился. — Я знаю, ты все еще ждешь от него одобрения. Ради этого ты готова и за принца выйти. Но у твоего отца руки в крови. Он чудовище. Как можно кормить чудовище? Как можно любить его?
— Арин, ты меня не слушаешь. Ты ничего не понимаешь.
— Ты права. До сих пор я ничего не понимал. Но теперь все стало ясно. — Арин отодвинул от себя костяшки. Расклад, обеспечивший ему победу, рассыпался. — Ты изменилась, Кестрель. Я больше тебя не знаю. И знать не желаю.