— Я слышал, ты ходишь сюда каждый день, — начал он. — Хотел поговорить с тобой наедине.
Они избегали друг друга с тех пор, как часы выдали присутствие генерала в потайной комнате.
— Мог бы просто прийти в мои покои, — пожала плечами Кестрель.
— Мне стало интересно, что такого ты нашла в этой галерее. — Отец подошел ближе. Звук его шагов эхом разлетался под сводами зала.
— Ты и так все прекрасно знаешь.
Сколько раз он называл ее любовь к музыке слабостью? Предупреждал: гэррани тоже восхищались искусством, и посмотри, где они теперь. Они забыли, на что способен меч.
Генерал нахмурился, морщинки на лбу стали глубже. Он отвел взгляд от коллекции картин и скульптур и тихо произнес, глядя на Кестрель:
— Твоя мать прекрасно играла на фортепиано.
— А я?
— А ты еще лучше.
— Я рада, что ты пришел послушать.
Он вздохнул:
— Проклятые часы.
— А мне нравятся. Носи и дальше. Они помогут тебе быть честнее.
— Подслушивать вот так — недостойно.
— А если бы я тебя пригласила? — спросила Кестрель.
— Ты не приглашала.
— Приглашала. Я много лет просила тебя об этом.
Отец промолчал.
— Приглашение по-прежнему в силе.
Он едва заметно улыбнулся.
— Покажешь мне свои любимые? — попросил он, обводя рукой экспонаты галереи.
Кестрель едва не забыла, зачем пришла. Отодвинутые подальше мысли о Тенсене, главном гидротехнике и императорском лекаре вернулись. Страх вонзился в душу иглой, сделал стежок и туго затянул нить вины.
Отсюда Кестрель даже не видела картину, которая для нее теперь навсегда была связана с Тенсеном. Она висела в глубине галереи и с такого расстояния казалась фиолетовым квадратиком.
Кестрель изо всех сил старалась не подпускать к ней отца. Она показала свою любимую алебастровую чашу, бронзового рыбака, который держал рыбу с лазуритовой чешуей, фарфоровое яйцо с востока, внутри которого пряталась девочка-воительница. Но отец заметил картину.
— Помню, — произнес генерал. — Это я привез ее императору.
Он подошел поближе. Кестрель, от страха потерявшая дар речи, тоже приблизилась — выбора не было. Если сейчас попытаться отвлечь отца, он что-нибудь заподозрит.
На раме картины лежал мотылек. Сердце Кестрель заколотилось. Генерал начал рассматривать пейзаж.
— Здесь она смотрится не так, как в том особняке на юге.
Он, похоже, не заметил хамелеоновую моль. А если заметит, что подумает? Неужели ничего? Трудно было представить: то, что так много значит для Кестрель, для отца может быть сущим пустяком. Старательно изображая спокойствие, она спросила:
— Тебе нравится картина?
Генерал лишь пожал плечами.
— Императору нравится. — Отец отвел взгляд от холста. Кестрель беззвучно выдохнула. Потом он снова заговорил, и эти слова заставили ее устыдиться радости, которую она испытала. — Я знаю, ты не хочешь, чтобы я ехал на восток. Не стану лгать, Кестрель, мне нужны сражения. Но в последние годы у меня есть очень важная причина. Я делаю это не только ради чести. — Его светло-карие глаза внимательно смотрели на Кестрель. — Ты родилась через несколько месяцев после Верекса. Я бы не стал заставлять тебя выйти за него замуж, но надеялся. Отправляясь в бой, я мечтал о том, как ты унаследуешь империю. И когда ты сама выбрала принца, я понял: это судьба.
— Ты ведь не веришь в рок.
— Я верю в то, что в конечном итоге все свои победы я одержал для тебя. Ты и есть моя судьба.
От острого чувства вины Кестрель стало тяжело дышать. Она отвела взгляд, но вместо того, чтобы повернуться к другой картине, секунду беспомощно косилась на мотылька на раме.
Отец заметил. Моргнув, он уставился на моль и нахмурился. Это простой мотылек. Никто не догадается, что он несет тайный смысл.
Кестрель ждала от отца вопросов и приготовилась отвечать. Но генерал всего лишь смахнул моль на пол.
— Инженер поменяла ставку — сообщил Тенсен. — Они с императорским лекарем и впрямь работают вместе.
— Я больше не могу вот так с вами встречаться, — перебила Кестрель. — Меня поймают.
Министр заволновался и начал расспрашивать, что случилось. Но дело было не только в том, что отец нашел мотылька на раме (от этой причины Тенсен лишь отмахнулся). Нет, просто Кестрель нутром чувствовала, что катится по наклонной прямиком к проигрышу. Это было знакомое ощущение. Когда Кестрель только начала учиться игре в «Зуб и жало», она не умела вовремя встать из-за стола или оставалась из желания узнать, что будет дальше. Она хотела увидеть, как игроки откроют все костяшки, оценить финальный расклад: кто ошибся, кто переоценил себя. Поначалу Кестрель часто проигрывала, особенно когда играла с отцом, но потом научилась.