Амелия сказала, что почти не навещает Сильвию, но они изредка переписываются, по мере необходимости. «Хотя о чем Сильвии писать — молитвы, молитвы и снова молитвы, — ну и еще всякая работа по дому, так скажем, — они пекут облатки, крахмалят и гладят разное там облачение, в таком духе. Еще она много работает в саду и вяжет вещи для бедных», — пренебрежительно добавила она. А Джулия сказала: «Про вязание она выдумывает», — а Амелия сказала: «Нет, не выдумываю», — а Джулия сказала: «Выдумываешь, я к ней, знаешь ли, почаще езжу», — а Амелия сказала: «Ты ездила, когда у тебя было прослушивание на роль монашки в „Звуках музыки“», — а Джулия сказала: «Ничего подобного». — «Вы замолчите когда-нибудь, а?» — устало сказал Джексон. И они обе уставились на него, словно впервые увидели. «Вы бы на себя со стороны посмотрели», — укорил он, а сам подумал: когда это я начал говорить, как моя мать?
— Интересно там было, да? — бросил Джексон дочке в зеркало заднего вида.
Марли совсем засыпала. После того как она познакомилась с борзой сестры Марии Луки (пес был из приюта, звали его Джокер, — видимо, прежде он участвовал в собачьих бегах), сестра Михаил увела Марли с собой, чтобы накормить. Сестры-интерны столпились вокруг девочки, будто никогда раньше не видели детей, а она с вполне довольным видом уминала тост с фасолью, кекс и мороженое, которые они откуда-то тут же ей принесли. За картошку фри она, вероятно, осталась бы у них послушницей.
— Не говори маме, что я брал тебя с собой в монастырь.
На самом деле не так уж было интересно. Сильвия знала о его приходе. Амелия заранее ей позвонила, объяснила, что Джексон занимается исчезновением Оливии, но не сказала, что послужило тому причиной. Когда сестра Михаил увела Марли, Джексон вытащил скомканного голубого мышонка, затворенного в кармане, и показал Сильвии. Он хотел вызвать шок. Джулия говорила, что Амелия упала в обморок, увидев игрушку, а за ней этого не водилось. Сильвия взглянула на голубого мышонка, ее тонкие сухие губы плотно сжались, маленькие глазки цвета тины уставились не мигая. Через несколько секунд она произнесла: «Голубой Мышонок» — и потянулась к решетке. Джексон поднес голубого мышонка поближе, и она одним пальцем осторожно коснулась его старого рыхлого тельца. По ее щеке скатилась скупая слеза. Но нет, она не видела мышонка с того дня, как пропала Оливия, и даже представить не может, почему он оказался среди вещей отца. «Мы с папой никогда не были близки», — сказала она.
— Кекс был вкусный, — сонно промямлила Марли.
У Джексона зазвонил телефон. Он взглянул на номер — Амелия с Джулией — и простонал. Он предоставил вызов автоответчику, но, прослушав сообщение, так встревожился, что съехал на обочину и прослушал еще раз. Амелия захлебывалась в рыданиях, полных глубочайшей скорби, горестных, грубых и безудержных. Джексон подумал, что умерла Джулия. Ничего не оставалось, как перезвонить.
— Амелия, дышите, ради бога, — сказал он. — Что случилось? Что-то с Джулией?
Но она лишь повторяла: «Пожалуйста, Джексон. (Джексон? Раньше она его так не называла. Слишком интимно, ему это не понравилось.) Пожалуйста, Джексон, приезжайте, вы мне нужны». А потом звонок оборвался, или, скорее, она сама положила трубку, не иначе чтобы ему пришлось ехать на Оулстон-роуд и выяснять, в чем дело. (С Джулией ведь все в порядке?)
— Папа, что случилось?
— Ничего, милая, сделаем крюк по пути домой.
Иногда Джексону казалось, что вся его жизнь — один большой крюк.
— Мы были в монастыре! — завопила Марли с порога.
— В монастыре? — рассмеялся Дэвид Ластингем.
Когда Марли пробегала мимо, он подхватил ее, подбросил в воздух, а потом прижал к себе, обнимая. «Поставь ее на землю, и я тебе так вмажу», — думал Джексон, но тут из кухни вышла Джози. В фартуке. Мать честная, Джексон никогда не видел ее в фартуке.
— В монастыре? — эхом повторила она. — Что вы там делали?
— У них был кекс, — сообщила Марли.
Джози взглянула на Джексона, ожидая объяснений, но он только пожал плечами:
— Кекс действительно был.
— И собака умерла, — сказала Марли, тут же скиснув.
— Что за собака? — резко спросила Джози. — Джексон, вы сбили собаку?
— Нет, мамочка, та собака была старая, и теперь ей хорошо в раю, — объяснила Марли. — С другими мертвыми собаками.
Марли снова засобиралась плакать (сегодня слез было предостаточно), и Джексон напомнил ей, что они видели и живого пса.
— Джокера, — просияла она. — Он был в тюрьме вместе с монахиней, а еще у них есть статуя, которая плачет, а у папы в машине лежит банка с мертвецом.
Джози с отвращением посмотрела на Джексона:
— Обязательно так ее перевозбуждать все время? — И прежде чем он успел ответить, она повернулась к Дэвиду. — Дорогой, отведи, пожалуйста, ее наверх, и пусть залезает в ванну.
Джексон дождался, пока Марли с Дэвидом — узурпатором его жизни, мужчиной, который теперь укладывал спать его дочь и трахал его жену, — поднимутся наверх, и сказал:
— Ты считаешь, это разумно?
— Разумно? Ты о чем?
— О том, что ты оставляешь незнамо кого наедине со своей голой дочерью. Нашей голой дочерью. И кстати, ты считаешь, это нормально — позволять ей одеваться, как малолетней проститутке?
Она ударила его кулаком в лицо, отреагировав с быстротой кобры. Он пошатнулся, больше от изумления, чем от боли, — удар был девчачий, — потому что за все годы, прожитые вместе, они никогда не проявляли по отношению друг к другу физической жестокости.
— Черт, а это еще за что?
— За то, что ты омерзителен, Джексон. Это мужчина, с которым я живу и которого люблю. Ты правда считаешь, что я стала бы жить с тем, кому не могу доверить свою дочь?
— Ты бы очень удивилась, узнав, сколько раз я слышал подобные заявления.
На ругань по лестнице сбежал Дэвид Ластингем с криком: «Что ты с ней делаешь?» — что показалось Джексону забавным.
— Он считает, ты пристаешь к Марли, — услужливо заявила Джози.
— Пристает? — усмехнулся Джексон. — Значит, у среднего класса это так называется?
И в ту же секунду Дэвид Ластингем, одолев последнюю ступеньку, нацелил на него небрежный, но яростный правый хук, которого Джексон никак не ожидая, но который определенно почувствовал. По правде говоря, он мог бы поклясться, что слышал, как у него хрустнула скула. Ну все, подумал Джексон, теперь я точно его убью, но тут наверху лестницы появилась Марли:
— Папочка?
Джози плюнула ему в лицо:
— Убирайся из нашего дома к едрёне матери, Джексон, и да, кстати, я же тебе не сказала: мы переезжаем в Новую Зеландию. Хотела сообщить тебе за чаем, проявить сострадание, так сказать, но ты этого не заслуживаешь. Дэвиду предложили работу в Веллингтоне, и он согласился, и мы едем с ним. Как тебе новость, а, Джексон?
Джексон припарковал «альфу» в арендованном гараже в начале переулка, ощутив обычный укол вины за шум выхлопной трубы. Он думал о Сильвии, которая отказалась от жизни, заперев себя в монастыре. Она знала больше, чем говорила, тут никаких сомнений. Но сейчас он не хотел думать о Сильвии, он хотел думать о горячей ванне и холодном пиве. Он был в ярости, что позволил Дэвиду Ластингему себя ударить. Казалось, еще больше этот день невозможно испортить, хотя по опыту Джексон знал, что любой день можно портить до бесконечности, и, чтобы доказать этот тезис, из-за гаража выскользнула темная фигура и ударила его по голове чем-то, что до боли напомнило ему рукоять пистолета.