Затем он спрятал вывод провода под клинообразным куском дерева, раскрашенным для солидности желтыми и белыми полосами, собрал инструменты и пошел прочь, зная, что завтра утром, в десять часов, на этом углу встанет тележка продавца «хот-догов», и полиция получит изображение любого, кто войдет в голубую дверь напротив.
К половине пятого в среду, пятого мая, у детектива третьего класса Грегори Аннунциато появились опасения, что вся затея провалилась. Начиная с десяти утра он продал множество «хот-догов», но у него все-таки несколько другая задача.
На Аннунциато, поверх клетчатой футболки и вельветовых брюк, красовался белый, забрызганный горчицей фартук, отлично скрывавший кобуру с револьвером на поясе. Из-за курчавых черных волос и темно-карих глаз многие покупатели интересовались, не итальянец ли он. Когда он отвечал утвердительно — хотя на самом деле родился в Бруклине, — они неизменно переходили на итальянский и, насколько ему удавалось разобрать почти незнакомый язык, сообщали, какие вкусные у него «хот-доги» и как хорошо, что он начал здесь торговать, потому что обычно тут никого не бывает. Аннунциато не отводил глаз от голубой двери. В шестнадцать тридцать три на улицу заехал черный представительский «линкольн» и остановился на той же стороне улицы, что и тележка Аннунциато, метрах в десяти от него. Из машины вышла привлекательная блондинка в сером костюме, с атташе-кейсом и серой кожаной сумкой через плечо, что-то сказала водителю и захлопнула за собой дверцу. Когда она двинулась через улицу по направлению к голубой двери, Аннунциато нажал на кнопку, включавшую камеру.
Не поворачиваясь, женщина подошла к двери на теневой стороне улицы и позвонила.
Затем что-то сказала в домофон.
До ушей Аннунциато донеслось жужжание, и дверь открылась.
Когда дверь за женщиной захлопнулась, камера автоматически зафиксировала дату и время: 5 мая — 16:43:57.
До сего дня ей так и не удалось прочитать ему свое стихотворение. Она вынула листок из сумочки и, сидя нагишом в постели, чувствуя себя как ребенок, декламирующий перед гордыми родителями, начала:
Энди и Дэнди, Тэнди и Дрю,
Ну почему я тебя так люблю?
Фарелл — отважный и Фаррар — кузнец,
А для меня — покоритель сердец.
Картер и Голдсмит, кто вы такие?
Вас не найти в каталогах страны...
— Что такое? — переспросил он резко.
— Ну, видишь ли, мы не смогли отыскать...
— Не смогли отыскать?
— Да, мы...
— Мы?
— Мой финансовый агент. Я попросила его...
— Что ты сделала?
— Я попросила его собрать информацию по «Картеру и Голдсмиту». Чтобы использовать ее в стихотворении. Но он ничего не нашел, поэтому я...
— Зачем тебе это понадобилось?
— Для стихотворения.
— Ты попросила кого-то копаться в делах моей фирмы?
— Да, но...
— И он ничего не нашел, да?
— Она не зарегистрирована ни в одном...
— Потому что ею владеют частные лица. Тебе не следовало собирать такую информацию.
— Я и не думала. Просто...
— Ну ладно. Читай дальше.
— Не хочу.
— Читай.
— У меня пропало настроение.
— Ну и отлично.
— Да, отлично.
Ее поразила его реакция, она не могла понять, что ее вызвало. Сара вдруг вспомнила, что сидит без одежды, и почувствовала себя беззащитной, обиженной непонятно на что. К глазам подступили слезы. Оба молчали, как ей показалось, бесконечно долго. Затем, желая отомстить и причинить ему такую же боль, какую испытывала она сама, Сара сказала:
— Этим летом я уезжаю.
Недовольное выражение на его лице тут же сменилось знакомой гримаской обиженного ребенка. «Отлично», — подумала она.
— Когда? — спросил он быстро.
— Кажется, он назвал август.
Как приятно, что он огорчился. Он будет скучать по ней. По его лицу все ясно. Но тут он снова злобно посмотрел на нее.
— Кто назвал? Твой финансовый агент?
— Нет, муж. В августе он обычно берет отпуск.
— И надолго?
— На три недели.
— А мне что прикажете делать все это время?
Опять обиженный вид. Его лицо ясно отражало ежеминутную смену настроения.
— Ты в любой момент можешь вызвать кого-нибудь из своих девчушек, — пожала плечами Сара. Она сидела, прямая как палка, уперевшись в кровать руками.
— Ты — моя единственная девчушка.
— Ну конечно.
— Ненавижу этих богатых адвокатов, которым ничего не стоит в любой момент сняться с места и уехать.
— Он — не богатый адвокат.
— Вот как? Все мои адвокаты очень богаты.
— Все? Сколько их у тебя?
— Три.
— Ну так вот, мой муж получает восемьдесят пять тысяч в год.
Она специально подчеркнула слово «муж». Ей все еще хотелось отомстить ему за то, как он обрушился на нее из-за какого-то пустяка...
— Чудный повод бросить его.
— С чего ты взял, что я собираюсь его бросать?
— Ну... — Он повел плечами.
«Он все еще злится. Отлично», — подумала она. Он лежал рядом с ней на кровати, нагой, стройный, прекрасный и безумно желанный. Как бы невзначай она смахнула рукой воображаемую соринку со своей левой груди.
— Что, если я скажу тебе, что мне, возможно, удастся вырваться на несколько дней? — спросила она.
Его брови взлетели вверх.
— Что ты имеешь в виду?
— К тебе.
Она повернулась к нему лицом.
— Ты шутишь? Когда?
Выражение его лица изменилось как по мановению волшебной палочки, глаза загорелись от радости.
— Где-нибудь в июле. Посреди недели. Во вторник, среду...
— Нет, ты все-таки шутишь!
— Я уже спросила у него.
Глаза опущены, как у монашки, а грудь приглашает.
— И он согласился?
— Ну... не очень охотно.
— И не шумел?
— Слегка пошумел.
— Если бы я был твоим мужем...