— Слушай! — шепчет мне в самое ухо. Напрягаю слух. Ничего необычного. Эх, был бы собакой… Только дождь, скрип дверцы да сдерживаемое сарино дыхание. Руки у нее пахнут табаком, я чихаю.
Смотрит так, словно сейчас убьет, и снова шепчет:
— Люди. Сюда идут. Может, и ничего такого. Такие же бродяги, как мы…
Теперь и я слышу отдаленные голоса и звуки падения чего-то неосторожно задетого на этой свалке металлолома. Они приближаются, можно уже различить слова.
— … второй день тут буянят, люди жалуются…
— Да кому ту жаловаться?
— … свой контингент… — голос прерывается надсадным кашлем.
— Ты бы курил поменьше, умник.
— Вот дерьмо… Простыл совсем, а ты, чертов ублюдок, потащил меня на ночь глядя…
Лежим, боясь шелохнуться. Они уже рядом. У меня ощущение дежавю. Вечер, темный закуток, женщина с пистолетом. Голоса перемещаются в сторону и начинают затихать. Тускловатый луч фонарика мечется в небе. Когда же успело так стемнеть?
Сара выдыхает, осторожно сползает с меня и задом, как ящерица, пятится к водительскому креслу. Сгребает свои бумажки, будь они неладны, не глядя, заталкивает в пакет. Она то и дело замирает, глядит на меня волком, словно это я — главный источник опасности.
Порыв ветра распахивает дверцу и захлопывает ее снова. Удар кажется равным по силе грохоту молота о наковальню. Неудивительно: нервы на пределе, слух тоже.
Сара словно съеживается, втягивая голову в плечи. Голоса замолкают и начинают стремительно приближаться.
— Вроде здесь…
— … просто крысы…
— Крысам тут жрать нечего…
В ответ нечленораздельное бормотание.
— Эй, — голос, тот самый, кашляющий, переходит в крик, — кого тут носит? Это частная территория!
Цепкий луч света шарит снаружи нашего убежища. Оба стараемся не дышать.
— Говорю же: крысы, — недовольно бубнит второй голос, скрипучий старческий.
— Эй, вы там, проваливайте по-хорошему!
Хиддинг вдруг поворачивается совсем не так осторожно, как прежде. Старый автомобиль отзывается скрежетом.
— Отвали, говнюк!
Я цепенею от того, как вдруг изменилось ее поведение, а главное голос. Хриплый, визжащий, будто она пила, не просыхая, месяц, а то и больше. Хиддинг, уже не таясь, заталкивает в сумку последние бумажки, судорожно поправляет свое грязное тряпье, надвигает шапку на глаза.
Голоса спорят: скрипучий убеждает кашляющего не лезть, потому что неизвестно, «что этим алкашам в голову взбредет». Кашляющий зло возражает, что, мол, он «сам все это затеял, а теперь в кусты». После недолгой перебранки они подходят медленными шагами к нашему убежищу.
— Э-э ты, полегче, — все тем же «пропитым» голосом говорит Хиддинг, высовываясь из дверей и заслоняясь рукавом от луча света. — Да не свети на меня, козел вонючий. Что тебе надо, не даешь поспать спокойно…
— Я тебе дам поспать, чертова алкоголичка.
— Как ты меня назвал? Ублюдок паршивый.
Шум, возня. Сарин голос становится заискивающе жалобным, но все таким же хриплым.
— Ну, все, все поняла… э-э-э ты оставь эту штуку… уже ухожу, ухожу. Меня уже здесь нет…
— Слышь, Джоуи, «леди» уже уходит, — в скрипучем голосе явное облегчение. Как будто он ожидал встретить громилу-бомжа, а тут только жалкая бродяжка.
Второй снова кашляет.
— Проваливай… Хотя нет, постой. Там кто-то еще? Дружок твой?
— О чем ты? Я женщина приличная, — представляю, как это комично выглядит. Замызганная, нелепая бабенка с признаками застарелого алкоголизма… Приличная женщина? Ха.
— Эээ не надо… не надо. Там… это… собачка моя… может… того… прыгнуть. Он вообще-то спокойный песик… но иногда…
Они не верят. Зря. За секунду до того, как человек заглянет внутрь, я перекидываюсь. На меня смотрит круглое лицо с редкой бородкой и шарахается. Я скалюсь. Рычу.
Теперь вылезти, встать рядом с Хиддинг.
— Тихо, Чертик, тихо, — гладит меня по загривку. Я разглядываю наших «гостей»: один, довольно молодой и хилый, держит в руках здоровенную деревяшку, похожую на отполированную дубину, а второй, маленький толстый старикашка, жмется за его спиной и явно желает поскорее уйти.
— А ну, убери своего кобеля, — в голосе хилого вызов и робость одновременно, — я говорю, убери, хуже будет.
— Пожалуйста, уходите, — жалобно говорит старикашка, — иначе придется вызвать полицию.
«А тебе этого делать не хочется», — думаю я не без удовлетворения.
Хиддинг бросает на меня взгляд, мол, надо сматываться, но идет нарочито медленно, будто нехотя. Ой, ну артистка! Так вошла в роль, что даже немного пошатывается.