Я вылез из-за стола.
— Пойду, проветрюсь.
Сара и Волчек проводили меня понимающими взглядами, но комментировать ни один из них не стал.
На дворе было неожиданно сухо и чуть морозно. Больное ноябрьское солнце уже выглянуло из-за горы и еще не скрылось в наползающих с моря тучах. Оттого позднее утро казалось не по-ноябрьски светлым. Я уселся на ступеньку и распечатал конверт. Письмо было длинным, сумбурным и абсолютно невинным по содержанию. Мысли свои крестник выражал совершенно по-детски, перескакивая с одной на другую, так что я не всегда понимал, о чем он пишет. Создавалось впечатление, что Гарри задался целью впихнуть в рамки короткого письмеца какую-то толстенную книгу со множеством героев и событий.
Он описывал, что творилось в Хогвартсе после нашей сентябрьской авантюры. Еще раз убедился, что наша родимая школа — котел сплетен. Хоть Дамблдор и сделал все, чтобы истина не выплыла наружу, кое-что все же стало достоянием общественности. Оказалось, все ждали подробностей о суде над «злоумышленником Блэком» и были разочарованы, когда обнаружили глухое молчание прессы. «Они меня весь месяц донимали: что да как, — писал Гарри, — да только что я скажу, сам ведь ничего не понимал. Да и Дамблдор запретил распространяться. Теперь-то я понял, почему».
Гаррина подруга, та самая хозяйка кота, по словам крестника, подбивала мальчишек искать справедливости, составив ходатайство в Министерство. У девчонки, видать, остро развито чувство справедливости: то-то она мне показалась похожа на Эванс. Джеймсова зазноба чуть ли не с первого курса этим славилась, я ее не раз по этому поводу поддевал. Вот, Сириус, опять ты ковыряешь старую рану! Пора бы уже не вздрагивать, когда вспоминаешь кого-то из прошлой жизни… Эту пилюлю я проглотил не без труда. Принялся читать дальше.
Гарри очень обрадовался, когда Ремус передал ему мое послание, а потом горевал, что не может со мной видеться. Эта его искренняя досада была лучшим утешением для меня. Я тут же решил, что приложу все усилия, чтобы наверстать упущенные годы и стать для мальчишки «своим». Из чувства противоречия. То, что навыдумывал Дамблдор, теперь по прошествии времени уже не казалось мне достаточно разумным объяснением его желания изолировать Гарри от меня.
Помнится, как-то раз — еще по свежим впечатлениям — я поделился своими мыслями с Волчеком. Мудрый оборотень навел меня тогда на одну интересную идею.
— Я так мыслю, Блэк, — вспомнились мне его слова, — у Альбуса Дамблдора есть свой тайный расчет. В чем он состоит, нам с тобой вряд ли суждено догадаться, но то, что ты в этом плане — помеха, это к гадалке не ходи.
— Чем же я могу помешать? — недоумевал я тогда.
— Да чем угодно! Он ведь тебя из игры вывел и успокоился. А ты, видишь ли, сбежать задумал… Такие большие дядьки, вроде твоего директора, страсть, как не любят, когда всякая мелкая сошка инициативу проявляет да под ногами путается. Вот он и хочет, чтобы все вернулось на старые рельсы.
В общем, сейчас, прокручивая в уме тот разговор, я пришел к выводу, что Волчек зрит, что называется, в корень. Что ж, раз узнать все доподлинно возможным не представляется — ну не станет Дамблдор посвящать тебя, Сириус, в свои «великие планы» — будем действовать от противного. Пока аккуратно, шаг за шагом, а точнее письмо за письмом, завоевывать доверие Гарри. А там уж и что-нибудь более решительное предпринять можно. Опять же есть шанс выяснить, что там замыслил насчет крестника директор.
У меня за спиной тихо скрипнула дверь. Сара — не надо было даже оборачиваться, чтобы понять, что это она — присела рядом со мной на ступеньку и заглянула в лицо.
— Все в порядке? — вряд ли это относилось к письму.
— Смотря, что ты имеешь в виду.
— Тебя и твою совесть. Вы примирились? — улыбнулась она.
— Не вполне, но все к тому идет.
— Это радует, — она поджала ноги и положила подбородок на согнутые колени. Я наблюдал за Сарой боковым зрением. Сейчас она была такая… «настоящая».
«Жаль, — подумалось мне, — что теперь это случается так редко».
— Что пишет твой мальчишка?
— Разное. Все больше ерунду, но читать приятно. Наверно, я и правда постарел.