Он развернулся, сделал несколько размашистых шагов к двери, но она внезапно распахнулась без стука.
Мы застыли: на пороге стоял… оборотень. Сомнений в этом не было, хотя в деревне прежде я его не встречал. Вошедший имел вид сильно потрепанный, но при этом угрожающий. Я бы даже сказал, чрезвычайно угрожающий. Он совершенно не походил на других обитателей поселка ни одеждой, ни манерами, а скорее напоминал зверя, дикого и агрессивного.
— Вот оно что! — проговорил он грубым голосом. — Гости в Сером Лесу?
— Зачем ты пришел? — Обри в одночасье утратил торопливость. Выпрямился и грозно взглянул на стоящего в дверях крупного мужчину.
— Мне не нужно твое разрешение, чтобы явиться сюда, — осклабился тот, поглаживая дверной косяк. — А ты, я гляжу, совсем ополоумел… Людей привечаешь? Или это новая забава? Держать их тут до полной луны, а уж после… — он хрипло захохотал своей шутке.
— Убирайся, — жестко произнес Обри и сделал шаг навстречу. — Я кажется, достаточно ясно дал тебе понять в последнюю нашу встречу: тебе здесь не рады.
— Я помню, — все так же глумливо перебил его собеседник и глухо зарычал, поводя головой из стороны в сторону и шумно вбирая в себя воздух. Он плавным, звериным движением переместился чуть левее Обри и через его плечо уставился красноватыми глазами на Сару.
— Маггла, — донеслось до меня сквозь хриплое ворчание, — ненавижу магглов. Грязное отродье.
— Убирайся, — снова повторил Обри
— А ежели не уберусь? — захохотал он. — Ежели не стану тебя слушать? Бросишься? Думаешь со мной потягаться, старик?
— Твоя шкура мне еще по силам, — в голосе Обри было ледяное спокойствие, словно он не угрожал, а просто констатировал факт. — Уходи с миром, Фабиан. Или мне придется пойти на крайние меры.
— Я не Фабиан… отец, — перебил он с оттенком раздраженного высокомерия, которое совсем не сочеталось с его варварским обликом. — Мое имя Фенрир.
— Так тебя зовет твоя грязная свора убийц и насильников… Но не я. Еще раз повторяю: ты здесь не нужен. Уходи к своей шайке. Не вынуждай меня исполнить угрозу. Или ты забыл… — последние слова Обри произнес, повысив голос и делая небольшой, но решительный шаг навстречу оборотню-убийце.
Я глядел на них двоих, испытывая шок от узнавания, и мысли лихорадочными прыжками скакали у меня в голове. Так вот, оказывается, какой он, Фенрир Сивый. Чудовище, имя которого волшебники произносили со страхом и отвращением. Но, боже мой, как? Дьявольское отродье, шавка Волдеморта… сын Обри? В голове не укладывается.
— Не-ет, ты не станешь, — произнес Сивый с насмешкой, но полшага назад все же сделал.
— Я поклялся, ты помнишь, — все так же ровно говорил Обри, стараясь оттеснить его к двери. Сивый сделал еще шаг назад, но его жадный и хищный взгляд был прикован к Саре, а спустя секунду переместился на меня. Моя рука невольно потянулась к карману, где лежала волшебная палочка и это движение незамеченным не осталось. Оборотень оскалил зубы в понимающей усмешке. Потом он медленно, словно неохотно, отступил к двери и, выходя за порог, резко обернулся. «Я еще вернусь», — говорил его взгляд.
Дверь закрылась. Обри испустил долгий свистящий вздох, сгорбился.
— Он не уйдет теперь… не успокоится, пока не расправится с вами, — в голосе была тяжеловесная, многолетняя печаль. Его лицо, когда Обри обернулся, было лицом древнего старика.
— Фенрир Сивый — твой сын? — спросил я потрясенно.
Он болезненным взглядом скользнул по моему лицу и отвел глаза.
— Я вижу ты, колдун, наслышан о нем.
— Он обратил моего друга, — ответил я, разрываясь между отвращением от этого открытия и жалостью к старику. Мой разум отказывался верить в то, что Обри, который за эти месяцы стал казаться мне воплощением мудрости и уравновешенности, мог породить такое исчадье ада.
— Это похоже на него, — мрачно проговорил Обри. — Фабиана всегда угнетало наше положение отбросов мира, он еще с детства накручивал себя, как бы я ни старался его разубедить. Я считал это блажью, не придавал значения опасности… А потом, — Обри устало махнул рукой, — Фабиан нашел себе применение. Когда он сошелся с Пожирателями смерти, я пытался его остановить, умолял отступиться, доказывал, что надменные ублюдки только используют его как пугало для своих врагов… Но он не слушал. Тогда я велел ему убираться, обещал проклясть. Не знаю, правда, смог бы я… Он ведь сын… плоть от плоти.
И я, и Сара слушали его горькую речь, не перебивая. Мое потрясение было велико, но теперь уже не от внезапного открытия, а от того, что осознал: оборотень пытается перед нами… оправдаться. Да, пожалуй так. Жизненная драма, похороненная в глубинах совести, но ныне вызванная к жизни, мучила старика почище любого тяжелого недуга. Теперь я в новом свете увидел его, тратящего все свои силы на несчастных ликанов. Оберегающего, воспитывающего… Что это, Обри? Искупление вины? Или попытка не дать никому повторить судьбы «блудного сына»? Вечное наказание за роковую ошибку, к которому оборотень приговорил себя добровольно. Мне стало его невыносимо жаль.