— Она тебя не любит, да? — голос лился медленно, словно заторможено.
Я прекратил свое занятие, поставил очередную банку на с трудом повешенную полку и обернулся. Рыбьи глаза выражали какую-то бледную тень интереса.
— Что, прости?
— Сестрица Микки тебя не любит?
А-а-а. Вот оно что. Забота о ближнем. Отвечать на дурацкую реплику я не счел нужным, лишь неопределенно пожал плечами.
— Она злая, а ты нет. Ты, правда, волшебник.
Это прозвучало настолько «не вопросом», что меня на миг бросило в жар. Откуда знает? Но дальнейшее изречение девицы развеяло сомнения в ее осведомленности.
— У тебя голубая аура. Как и у меня.
Бонни, наконец, раскопала в кармане то, что искала. Положила это в рот и запила моим чаем.
— Будешь? — в руке была пилюля.
М-да. "Голубая аура". Если пить всякую муть, боюсь, скоро «аура» позеленеет. Или почернеет. И сгниет. Представляю, что бы сейчас сказала Хиддинг. Вестимо, ничего приличного.
Я покачал головой.
— Нет, Бонни. Спасибо. Я как-нибудь без этого…
— А-а-а, ну как хочешь, — вторая пилюля отправилась вслед за первой.
Я забрал чай и отошел к окну, не желая слушать бредни патриковой подруги и ожидая, что та уйдет сама. Обычно Бонни мало кого замечала.
Раздался шорох одежды, шаги. В следующую секунду я почувствовал, как тонкие руки заскользили по моей спине и плечам.
— Что ты делаешь, Бонни? — напряжение в голосе мне скрыть не удалось. Она же, однако, не обратила на это внимания, продолжая свои ласки.
Я обернулся, отстраняясь от женщины. Бонни бесстыдно глядела прямо в глаза и протянула руку, коснувшись моей щеки. Пальцы у нее были ледяные, несмотря на теплую погоду.
— Что ты делаешь? — повторил я, стараясь говорить спокойно, но строго. Хотя, не скрою, такое явное сближение взволновало меня. Дьявол! Я мужчина в конце концов!
— Тебе плохо. Я помогаю, — голос стал ниже, чувственнее. Выходит, не такая уж Бонни и неземная. Тоже «из плоти и крови», как любит говорить Сара. Я призвал на помощь все свое самообладание и остановил руку женщины.
— Со мной все в порядке, Бонни.
«Было. Пока ты не явилась и не начала сочувствовать», — добавил я про себя.
— У тебя больные глаза.
«А у тебя больное воображение».
— Бонни, а как же Патрик?
— Патрика я люблю,
И как ей удается сохранять такое отрешенное выражение?
— А меня, значит, жалеешь?
— Все имеют право на любовь, — изрекла она все также без эмоций, как чревовещательница, и опять протянула руку, коснувшись моих волос. Так! Пора прекращать этот балаган, иначе у меня съедет крыша безо всяких таблеток.
— Бо, ты здесь?
Господи, мой спаситель явился! Патрик, на этот раз застегнутый и в обуви, стоял на пороге кухни и хмуро взирал на двусмысленную картину.
— Привет, Пэт, — Бонни развернулась и медленно проплыла, огибая стол, к своему дружку. Обняла за шею, запечатлела поцелуй и бесшумно удалилась.
Кхм. И что дальше? Патрик по-прежнему стоял и взглядом приговоренного к смерти смотрел в мою сторону. Вот еще оправдываться не хватало!
— И как тебе она?
— В смысле?
— Нравится.
— Странная. Она что, все время это принимает? — разговор на относительно нейтральную тему был в данном случае предпочтительнее мужской ссоры.
Патрик тяжело вздохнул.
— Почти. Без таблеток Бонни кошмары мучают, — он подошел и уселся за стол. — Понимаю, здесь все друг другу братья, — невеселый смешок — и сестры, но… не трогай ее, Блэк. Бонни — вся моя жизнь.
— И в мыслях не было, — я почти не кривил душой. — Просто у твоей подруги обостренное чувство справедливости. Она решила, что у нас с Сарой… не все в порядке, скажем так. Предлагала помощь, — я увидел, как он насупился, и быстро прибавил: — В виде своих таблеток.
— А-а-а, — облегчение в голосе было очевидным, — никогда не принимай эту гадость. Лучше травка. По крайней мере, безвредно.
— А ей, значит, позволяешь?
— Позволяешь, — его сарказм был пресным, как вареная рыба. — Бонни уже давно на них сидит. До того, как я подобрал ее. Она сирота. Отец убил мать у нее на глазах, а потом сам себя порезал. Бонни лет до пяти вообще не разговаривала. В приюте жила, потом скиталась. Я ее в Копенгагене нашел. В Христиании. Может, слышал?
А должен? Я сделал неопределенный жест, который можно было истолковать, как угодно. Но Патрик вообще на меня не смотрел. Он порылся за пазухой, достал скрученную уже сигарету, раскурил.