— Двенадцатый. Не ищи. Ты его не видишь.
Сара досадливо морщиться. Хогсмид вспомнила, не иначе. Ну, ничего, дорогуша, выдержишь. Ты девочка храбрая. Главное, чтобы родимые блэковские чары пропустили, а там уж я тебя откачаю, обласкаю. Только потерпи, родная.
Последнюю фразу я, кажется, говорю вслух.
Она широко раскрытыми глазами смотрит туда, где должен быть дом. Вздрагивает. Протягивает руку. Я качаю головой, обхватываю за плечи, прижимая так крепко, словно это сможет сделать нас единым целым.
— Держись за меня, Сара. И не бойся. Прорвемся.
— Опять в пропасть прыгать или предлагаешь прямо в стену головой? — пытается шутить. Да! Мне тоже боязно, Сара. И почему говорят про отчаянных храбрецов, что им, мол, страх неведом? Глупость. Ведом, еще как ведом! Может, и поболе, чем нерешительным трусам.
Cо всей этой высокопарной галиматьей в голове делаю шаг вперед. Еще один. Быстрее, быстрее. Как будто, если разбежишься, то барьер лопнет.
Иду прямо к лестнице. Сара зажмуривается, сжимает зубы, задерживает дыхание. Господи, даже думать не хочется, что она видит перед собой! Сам я не чувствую сопротивления, это радует, если б не сжавшиеся под моей рукой мышцы и прерывистый выдох. Ей плохо, страшно. Но я стараюсь не думать об этом, все ускоряя и ускоряя шаг. Секунду спустя тело под моей рукой обмякает, но я тащу ее, потерявшую сознание, дальше.
Одна ступенька, вторая, третья. Хорошо. К двери тянусь с опаской, словно она раскалена и я неминуемо обожгусь, едва дотронувшись до ручки.
Холодная медь. Ледяная. Дверь открывается со скрипом и с таким же скрипом закрывается.
— Удалось, — чуть громче, чуть радостнее, чем нужно.
Увы! Кричать в особняке Блэков всегда было небезопасно.
— Ты?! — от пронзительного вопля я на секунду глохну и вздрагиваю, чуть не уронив безвольное тело Сары на пыльный пол.
Ну, здравствуй, матушка.
Ее портрет прямо против двери. Она там такая, какой я сиятельную Вальпургу Блэк уже не помню. Бог — а вернее, Азкабан — уберег от жуткого зрелища. Старуха. Сморщенная, высохшая, словно мумия, с блестящим взглядом одержимой. И это моя мать? Поневоле начнешь беспокоиться: что если безумие заразно и мне суждено кончить свои дни вот таким лишившимся разума призраком. Жуть. Решено, завещаю себя кремировать! А портрет «беглому гаденышу» и так не положен.
— Как ты посмел явиться сюда? Выродок! Позор нашего рода!
— Да вот, посмел! — я тоже кричу. — Тебя спрашивать не стану!
Она таращит глаза, вопит, повторяя помногу раз весь набор гадостных словечек, которыми награждала меня много лет назад. А потом еще новых — до кучи — сплошь мерзких и грязных эпитетов. О! Мадам, в самый раз для аристократки!
Но я не слушаю, склоняюсь телу Сары.
— Ну, же очнись, Хиддинг! Очнись, мать твою!
Бью ее по щекам, тормошу за плечи. Ничего. Проклятье!
Спокойно, Сириус! Если может быть спокойствие в обстановке беспрерывного потока брани, льющегося, как нечистоты из канализации.
Щупаю пульс у Сары на руке. Ничего. К горлу подступает ком. Не так! Надо на шее, как учили. Ты ведь отличником был на аврорских курсах, Блэк. Давай, вспоминай!
Слабо, очень слабо, но что-то трепыхается под моими трясущимися пальцами.
Жива, дышит. Ждать, когда придет в себя?
Подхватываю ее на руки. Куда же тащить, да еще в таком мраке? Дом, Мерлин знает, сколько лет необитаем: мало ли, что здесь завелось… Уж лучше — в прихожей. Достаю палочку. Слава Богу, хоть это я могу сделать в треклятом доме без опасения. Плевать сто пятьдесят раз на надзор.
— Энервэйт! — ноль эффекта.
— Энервэйт! Энервэйт! Энервэйт! — с каждым разом все громче и громче.
Ах, гори все к чертовой матери!
— Агуаменти! — как из ведра льется вода на безжизненное лицо.
Судорожный вздох. Еще. Сара не открывает глаз, просто ловит ртом воздух, изгибаясь с каждым разом все больше и больше. Мое секундное ликование: «Я оживил ее, оживил!» — сменяется ужасом. Вздохи переходят в хрипы и тут только я понимаю, что в коридоре зловещая тишина. Мамаша заткнулась?
Поднимаю на нее глаза. Старуха глядит в темноту, но не на меня — на Сару и… улыбается. Нет! Скалится от отвращения.
— Маггла? — она словно не верит увиденному. — Ты принес сюда магглу? — вся площадная брань, только лившаяся из ее уст в мой адрес, ничто перед этим словом. — Гнусная падаль! Сдохни! Сгинь.
— Заткнись! — ору я, не желая скрыть отвращение, ненависть и ужас. Что же ты наделал, Блэк? Что же вы все, чертовы чистокровные суки-Блэки, наделали с этим гребанным домом, если он убивает сам? Душит, истребляет ненавистную немагическую кровь и плоть.