Не ответить было просто невозможно. Был бы я не Блэк, если б смолчал.
— А знаешь, Волчек, почему она от тебя сбежала? — спросил я голосом садиста, который получался у меня безо всяких усилий. — Потому что ты дремучий, как шотландский лесоруб. Живешь по домострою и вздохнуть ей не даешь.
Оборотень вдруг как-то стух, провел рукой по глазам и проговорил:
— Ничего ты не видишь. Как был бараном, так бараном и остался. Видно, это не лечится. Я готов ради девчонки на любые условия, готов мириться со всеми ее тараканами, лишь бы хоть иногда ее видеть. Это как болезнь, наркомания, если хочешь… Э-э, да что там говорить. Дело прошлое, — потом он всунул мне в руки полупустую бутылку. — Убирайся, Блэк, а? Не трави душу. Я все сделаю, что от меня требуется… Только уберись сейчас к ебене-матери отсюда.
Я не стал настаивать на продолжении разговора. Встал и протянул ему руку, но Волчек подчеркнуто ее игнорировал, пробурчав, что ему пора уже за дела браться. Потом уверил еще раз, что выполнит свою часть обязательств, и довольно бесцеремонно выставил меня за дверь. Я вышел наружу с гадким осадком на душе и чувством потери. Все-таки за это время я научился уважать Волчека, как ни крути.
Оставшиеся месяцы до конца гарриной учебы пролетели для меня в постоянных заботах. Опекунство я с помощью Дамблдора оформил относительно без хлопот. Правда, у меня сохранялось стойкое чувство, что директор помогает мне как-то через силу. Остался при своем мнении, что я способен испортить мальчика? Вот уж глупость. Учитывая, что я до семнадцати лет буду видеть Гарри от силы два месяца в году, против дамблдоровых десяти.
В связи с новым статусом я обнаружил массу вещей, о которых прежде, будучи на нелегальном положении, не задумывался. И главными среди них были жилье и работа. Не могу же я скитаться и бездельничать, будучи опекуном? Тут Дамблдор точно забьет в набат и примчится спасать Героя от его асоциального крестного.
Жильем надо было озаботиться в первую очередь. Мой дом, где я жил до Азкабана, был сильно разрушен во время войны и мне, по понятным причинам, некогда было его восстанавливать. Оставался фамильный особняк, о котором я хоть и думал с отвращением, но вынужден был признать: для того, чтобы поселить где-то крестника, это едва ли не самое подходящее место. Прежде всего из-за чар, которые не давали его видеть посторонним. Единственное, что меня тревожило, признает ли строптивый домище Гарри. В Комитете по опеке и усыновлению детей-волшебников меня уверяли, что контракт на опекунство подразумевает адаптацию к родовой магии, но хрен его разберет. Все-таки родимые блэковские чары — «вещь в себе». Я поневоле все время вспоминал жуткий эпизод с Сарой, но гнал это воспоминание прочь, убеждая себя, что убийственные чары дома направлены против магглов, а не против волшебников, пусть даже и чужеродных. Матушка моя ведь тоже Блэк только в замужестве, даром что всегда слыла ревнителем наших семейных традиций. «Больше Блэк, чем сами Блэки», — так, кажется, говорил о ней дядя Альфард.
С этой мыслью я наведался к потухшему семейному очагу — хоть в свое время и клялся больше никогда не переступать проклятый порог — и нашел дом в прескверном состоянии. Обстановка обветшала, полы скрипели, ковры и портьеры кишели разнообразной нечистью.
— Хозяйку бы тебе сюда, — усмехнулся Ремус, которого я призвал на помощь в борьбе за уют.
Мы с Люпином уже три дня гоняли по дому призраков, пикси и еще кучу разных тварей, которые лезли из всех щелей, как тараканы в маггловской халупе. Рем, кажется, даже извел в шкафу боггарта. Вечером мы оба падали без сил в постели, едва успев проглотить наспех приготовленный, безвкусный ужин. Вот и сейчас Люпин, то и дело зевая, с подозрением рассматривал нечто серое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сильно разваренной фасолевой похлебкой.
— Не в этой жизни, — буркнул я в перерыве между вталкиванием в себя отвратительного варева. Ну, не кулинар я, что ж поделаешь. — И потом у меня еще есть надежда перевоспитать Критчера.
— По-моему, это уже никому не под силу, — вздохнул Рем и виновато улыбнулся.
Ему от Критчера доставалось ежедневно. Не явно, конечно. Старый домовик, впитавший за долгие годы все наши семейные предрассудки, не уставал оскорблять моего друга на каждом шагу. Тихо, словно про себя, но так, что это мог слышать Ремус. «Полукровка», «грязный оборотень», «гнусная тварь» и все в таком духе. Для меня у старого мерзавца тоже находились достойные эпитеты, еще покруче, чем для Рема, но я-то плевать на них хотел, а Люпина это расстраивало. Поэтому Критчер регулярно получал от меня пинка, извинялся и лебезил перед «благородным хозяином Сириусом», но назавтра все повторялось сначала.