«Услуга за услугу, профессор», — добавил я про себя.
— Я тебя слушаю, Сириус, — спокойно молвил Дамблдор, хотя в глазах мелькнуло что-то похожее на осуждение. Да, уважаемый директор, я за эти годы кое-чему научился. Не самому благопристойному, но тут уж не обессудьте.
— Вы рекомендовали Гарри заняться окклюменцией. Зачем? — и предупреждая его вопрос, быстро добавил: — Я узнал случайно, крестник тут ни при чем.
Очень надеялся, что это топорное прикрытие прокатит. Зря.
— Честно говоря, я не рассчитывал всерьез, что Гарри сможет долго скрывать это от своего крестного, — спокойно произнес Дамблдор. — Он доверяет тебе больше, чем всем остальным. Что ж, объясню. Ты ведь знаешь, что у мальчика случались моменты, когда его сознание контактировало с сознанием Волдеморта. Его сны, после которых у мальчика болел шрам…
— Помню. Он спрашивал меня об этом еще в конце лета. Но я плохо в подобных вещах разбираюсь. А вы думаете, что это связь?
— Пока не знаю. Сознание очень тонкая и малоизученная сфера. Но в любом случае, раз были прецеденты, нужно подстраховаться. Окклюменция трудно дающийся, но чрезвычайно полезный навык. Так что… — он развел руками, — будет только польза от того, что мальчик им овладеет.
М-да. Объяснение довольно правдоподобное. Я принял его, хотя меня и не покидало чувство, что профессор сказал не все. Далеко не все.
Просьбу его я выполнил, еще и недели не прошло. Странно, я до поры до времени даже не задумывался, что являюсь формальным главой всех Блэков. Наш древнейший и благороднейший жил старинными категориями родственных взаимоотношений. Беллатриса и Андромеда, хоть и были старше меня по возрасту, все же занимали подчиненное положение. Когда я вышел из банка со своей ношей, мне стало смешно. Уже в который раз пришла на ум мысль о едкой насмешке судьбы. Отщепенец, предатель Сириус во главе всех чистоплюев-Блэков. Звучит, а?
В тот год Гарри вернулся из школы со следами очевидных перемен. Нет, не внешних — хотя он ощутимо возмужал, в движениях, манерах, выражении лица появились оттенки взрослости — а каких-то очень глубоких. Я даже стал отмечать, что юный Поттер все меньше и меньше походит на своего отца. Джеймс остался у меня в памяти бесшабашным, готовым в любой момент пуститься в сумасшедшие авантюры весельчаком. Гарри же все больше напоминал мне Рема с его сдержанностью и рассудительностью. Даже смеяться мой крестник стал по-иному. Раньше он хохотал без удержу от любой глупой выходки, по-детски заливисто и без подтекста. Теперь же его скупые усмешки и саркастические реплики все чаще меня удивляли, а подчас ставили в тупик. Разумеется, Гарри не стал меланхоликом, он также вспыхивал по поводу и без повода, спорил до белизны в глазах… Но потом также быстро остывал, шел на попятный, даже извинялся время от времени, что де вспылил.
Я не то чтоб начал беспокоиться, но пытался время от времени выяснить причину таких метаморфоз, хотя, надо признать, безуспешно. Однажды я стал свидетелем и вовсе странного поведения крестника. В один из последних дней перед отъездом Гарри в Хогвартс, я по привычке поцапался с Критчером. Кажется, гаденыш устроил саботаж в отношении гостивших на Гиммаулд-плейс детей, за что, понятное дело, по голове его гладить никто не собирался. Я привычно рявкнул на него, также привычно услышал осуждающий возглас Гермионы — девочка по неизвестной мне причине особенно радела за всех домовиков, вне зависимости от их качеств — и тут вмешался Гарри.
— Зачем ты так с ним, Сириус? — в голосе крестника была едва заметная неприязнь. — Он несчастный и старый. Можно же просто не обращать внимания.
— Ага. И тогда Критчер сядет на шею и поедет. Сегодня он тебе ножку подставит, завтра кипяток на колени прольет, а потом может и про фамильное оружие вспомнить.
— И все равно, — Гарри упрямо морщил лоб, — не нужно из-за нас с ним ссориться. Он… не виноват.
Я только плечами пожал, сочтя это побочным эффектом тяжелого детства. Мол, сам Гарри неплохо помнил, как его терроризировали родственники, вот и сочувствует разным «лишенцам». Вечером я застал крестника, шепчущимся с Критчером на лестнице. Оба они шарахнулись от меня, как от прокаженного. Эльф быстро смылся куда-то под аккомпанемент своего всегдашнего ворчания, а Гарри, смущенно сославшись на какие-то важные дела, споро учесал к себе в спальню, не давая мне возможности поинтересоваться предметом их разговора. На следующий день я об этом и не вспомнил бы, если бы не разительные перемены произошедшие с фамильным домовиком.
Ровно с этого дня Критчер, на котором лично я уже давно поставил крест, вдруг неожиданно стал расторопен, хозяйственен и в пару дней привел в идеальное состояние все еще порядком захламленный дом. Теперь нас всегда ждал обильный и разнообразный стол, чистое, безупречно отглаженное белье и идеально вычищенный камин. Под его влиянием, по-моему, даже матушка, к тому моменту уже месяц как отчищенная от гермиониной краски, стала орать в несколько раз реже, не так пронзительно и богато на оскорбления. Разумеется, я поинтересовался методом этого «воспитания покорности». Гарри немного помялся и, наконец, выдал:
— Думаю, все дело в подарке.
— Ты его подкупил? — засмеялся я, но Гарри оставался серьезен.
— В вашей семье, кажется, домовиков не жаловали…
«Это еще мягко сказано, — подумал я, — ты, милый крестник, не видел интерьера парадной лестницы, до того как мы с Ремом ее прибрали».
— … а у меня была одна вещица… Кажется, она Критчеру понравилась. Ну, я и подарил. Мне то она ни к чему.
— И что за вещь?
— Так… безделушка, — туманно ответил он и мне показалось: Гарри уже жалеет, что начал этот разговор.
Я не стал на него наседать, в конце концов, глупо отчитывать парня за проявленное милосердие. Пусть и не очень понятное мне, но имеющее — тут я не мог не признать — очевидную выгоду для всех. К этому разговору мы больше не возвращались, а первого сентября Гарри снова уехал в Хогвартс, так что я и думать забыл об этом случае. Со мной, кстати, домовик теперь тоже был холодно вежлив, именовал «благородным Сириусом» и обращался, как с тухлым яйцом — с отвращением, но осторожно.