Все это я с некоторыми необходимыми для понимания подробностями изложил Гарри. Он подумал и вздохнул, как мне показалось, с облегчением.
— Сириус, скажи, тебя ведь не выпустили из Азкабана?
— Мой срок пожизненный. Сидел бы я здесь, если бы был свободен?
— Так ты сбежал, — это, конечно же, не вопрос, — но как?
И я начал рассказывать. В конце концов, я обещал. Начал я с самого того дня. За свое недолгое пребывание на свободе я делал это (в смысле, рассказывал) уже второй раз. И черт меня подери, если в этот раз мне было легче. Удивительно, но для магглы Сары Хиддинг мне было просто, и даже в чем-то приятно, поведать всю историю моих злоключений. А для волшебника Гарри Поттера — необыкновенно трудно. Временами я чувствовал, что просто вырываю из себя слова, пускаюсь в ненужные рассуждения, расцвечиваю рассказ нелепыми подробностями, но я говорил и говорил. А Гарри слушал. Он не задавал вопросов, хотя я ждал их, а только все сильнее стискивал кулаки, уставившись в одну точку. Я даже в какой-то момент испугался, что он заплачет. Глупость, конечно. Тринадцать это ведь не три… Наконец, я остановился перевести дух.
— Сириус, — тихий голос был на удивление спокоен, — ты считаешь, что виноват в том, что мои родители… что их убили?
— Да, я виноват в этом, — странно, но я все еще так считал. Это было глупо, по-детски думать, что будь я чуть прозорливее, беда бы не случилась. Умом я понимал, что это так. Что будь на моем месте кто-нибудь другой, я (в смысле «сегодняшний я») не посмел бы упрекнуть его в этом. Но это не кто-то другой! «Зло должно войти в мир, но горе тому, через кого оно это сделает» — откуда это, кто бы знал, но мысль верная.
— И ты наказал себя. Не рассказал ничего, что могло бы спасти тебя от тюрьмы?
— И это тоже.
Мы помолчали.
— Я не считаю, что ты виноват.
— Спасибо.
Наша беседа была прервана появлением Сары. Она была чистая, благоухала вульгарным мылом и куталась в какое-то нелепое одеяние, которого, по-моему, немного стеснялась. Хотя «стесняющаяся Сара» это был все-таки оксюморон: эта женщина умудрялась везде чувствовать себя как дома. Удивительная приспособляемость.
— Отвернитесь, — буркнула она с порога. Мы с Гарри послушались, причем крестник сделал это с какой-то позабавившей меня поспешностью. Судя по возне, Хиддинг «закапывалась в листву», в смысле в кучу тряпок, которые лежали на кровати. Наконец, она затихла, зевнув, пробормотала «отбой воздушной тревоги» и через пять минут уже спала.
Я устроился рядом с Хиддинг, а Гарри примостился с краю. Мы еще какое-то время разговаривали. Я рассказывал ему о его родителях, о наших мародерских похождениях. Так речь постепенно скатилась к главной теме: Петтигрю.
— Гарри, скажи, ты знаком с кем-нибудь из Уизли?
— Почти со всеми. А Рон, это их младший сын, мой друг. Мы с ним на одном курсе.
Я задержал дыхание. Удача опять с тобой, Сириус. Неужели эта изменчивая девка все-таки решила быть к тебе благосклонной?
И тут я понял, что Гарри все-таки не менее внимательный и проницательный слушатель, чем Сара.
— Этот Петтигрю, он ведь анимаг, — я кивнул, кажется, я уже упоминал о наших умениях, когда рассказывал Гарри про мародерские приключения, — и ты хочешь сказать, что он живет у Рона?
— Выходит, что так. Я видел фото этой семьи в газете. Там на плече у мальчика сидела крыса. Я узнал ее. Сто раз видел, как Питер превращался.
— Но, Сириус, крысы ведь… ну похожи, что ли, разве не так?
— Так, да не так. Во-первых, у крысы не хватает пальца. Петтигрю его себе отрезал, чтобы все поверили, что это я его убил. Во-вторых, сколько эта крыса живет у твоего друга?
Гарри задумался.
— Не знаю. Но вроде Рон говорил, что она досталась ему от Перси… его старшего брата. А тот в этом году заканчивает Хогвартс.
— Вот видишь. Обычные крысы живут года три.
— Ну, может, о ней хорошо заботились…
— Хочешь сказать, я выдаю желаемое за действительное?
Гарри промолчал, но говорить ничего было и не надо. Твои фантазии, Сириус, для людей здравомыслящих вовсе не очевидны, смирись с этим.
— Что ж, может ты и прав. Хотя это очень похоже на Петтигрю. Поселиться в волшебной семье, чтобы всегда держать нос по ветру.
— Но ведь это значит, все время существовать в животном обличье. Это же трудно, наверно.
— Не особенно. Я, когда был в Азкабане, иногда неделями лежал в углу в виде пса, чтобы не привлекать дементоров.
— Неделю одно, а по твоим рассказам получается, что он уже двенадцать лет — крыса.