Я не стал останавливать ее: давай, говори, милая. Авось легче станет. Вот ведь мразь азкабанская: самое паскудное на поверхность вытаскивает!
— Я тогда на последнем курсе Академии была, стажером, так сказать, — так же тихо, без эмоций, продолжала Сара. — Мы с парнями на задержание поехали. Тот парень, Фолленстайл, как сейчас помню, мудак был редкостный: псих, наркоман, убийца — полный набор, одним словом. На пожизненное стопудово тянул. Ублюдок сперва смирно сидел, лыбился, но потом в его больном мозгу что-то щелкнуло и он на моего напарника бросился. Чуть не убил. Я в него выстрелила, а он развернулся — и на меня. Кровища из плеча хлещет, а он и прет и прет… Тут то я и сорвалась. Всю обойму в него всадила с перепугу. До последнего патрона. У парня вместо груди кровавое месиво было. Блевала потом, конечно. Шефу спасибо: отмазал меня, а то бы «профнепригодность» влепили и прощай служба. Так то, Блэк, — она издала нервный смешок. — А сегодня твои дементоры мне сученка как на блюдечке принесли. На вот, полюбуйся еще раз…
— Сара, — я притянул ее к себе ближе и поцеловал в затылок, — я все это знаю… Мне за двенадцать лет чего только не вспомнилось. Дементоры забирают все хорошее, угадай — что остается?
— Как ты с ума-то не сошел? — спросила она почти шепотом, а я почувствовал, что ее напряженные мышцы постепенно расслабляются, дрожание плеч сходит на нет. Сара вытянула ноги, поплотнее закуталась в мой плащ.
— Сам не знаю, — ответил я, тоже вытягиваясь и пристраивая голову так, чтобы ее волосы не щекотали мне нос. — Там большинство уже через месяца три-четыре как овощи. Но это только те, кому есть, что терять… А мне, видно, нечего было. Азкабан вообще странное место: кого еще можно… ну перевоспитать, что ли… он ломает, а фанатиков и одержимых только укрепляет в их одержимости и фанатизме. Дорогая моя кузина — наглядный пример.
Сара поерзала у меня под рукой, снова сворачиваясь клубком, и пробормотала:
— Наверно, по большому счету, все тюрьмы такие. Хотя ваши колдуны, безусловно, гуманизмом не отличаются, — она зевнула. — Кажется, я и правда смогу заснуть.
— Спокойной ночи, Сара Хиддинг.
— И тебе, Сириус Блэк.
Я прижался к ней теснее и закрыл глаза.
Глава 13.
Первое что я увидел, проснувшись, были больные желтые глаза Волчека, устремленные на меня. Оборотень умудрился встать и теперь возвышался над нами, как обелиск скорби. Выглядел он осунувшимся и постаревшим, что было довольно естественно после такой кровопотери, но что-то подсказывало мне, что истинная причина его нетоварного вида вовсе не раны. Вернее, не те раны. «Крепко же она тебя зацепила, приятель», — подумал я и привстал на локте, отстраняясь от все еще спящей рядом Хиддинг.
Впрочем, Волчек довольно быстро сбросил с себя облик «обманутого в лучших чувствах страдальца», мотнул головой в сторону двери и прошептал беззвучно, одними губами:
— Поговорить надо.
Я кивнул, сполз с кровати, стараясь не потревожить почти полностью закопавшуюся в мой плащ Сару, и последовал за ним.
В нижней части Хижины прямо под полом был колодец. Я напился отдающей металлом воды, пытаясь таким образом обмануть голод. Волчек тоже жадно пил, сказывалось действие Кроветворного зелья. Мне даже показалось, что после нескольких глотков он стал выглядеть менее больным… Я хотел осмотреть раны, но оборотень жестом остановил меня.
— Я знаю что там. И знаю, что больше, чем ты сделал, сделать невозможно.
— Надеюсь, к вечеру добыть палочку…
Волчек пожал плечами, словно речь шла вовсе не о нем и его возможной смерти в недалекой перспективе. Его заботило другое.
— Я хотел поговорить не о своем здоровье…
— О ней?
Волчек на мгновение прикрыл глаза, потом совсем по-волчьи дернул верхней губой.
— О ней! — он не мигая уставился мне в глаза и мы, наверно, с минуту молча буравили друг друга взглядами, словно два зверя перед схваткой. Волк и Волкодав.
Потом он тряхнул головой и устало произнес:
— Она тебе ничего не рассказала?
— Не успела. Надо было тебя спасать…
— Как благородно, — фыркнул Волчек. — Должок решил вернуть, а Блэк?
— Не люблю кредиторов… — в тон ему ответил я, засовывая руки в карманы и прислоняясь к стене. — Как говорится, дал взаймы — дружба врозь.
Оборотень кашлянул, как будто в знак согласия. Помолчал и прибавил странным тоном: