— Передай ей, — шепнул я осторожно.
У Люпина на лице появилось заговорщицкое выражение.
— Зазноба?
— Скорее, товарищ по несчастью.
Долгий испытывающий взгляд, кивок и насмешливое:
— Понимаю.
Эх, ничего-то ты, Рем, не понимаешь, хоть ты и «знаток страстей человеческих». Потому что я и сам ничегошеньки не понимаю. Такие дела.
Глава 15.
Во внутренней тюрьме Отдела правопорядка я сидел уже около месяца. Это я знал только по датам на газетах, которые регулярно приносили мне в камеру дежурившие в коридоре стражи. Вообще, условия здесь были довольно сносные: сухо, не слишком холодно, относительно светло. Если еще добавить трехразовую кормежку и редкие прогулки в микроскопическом дворе-колодце с клочком неба наверху, то можно считать мое нынешнее заключение просто курортом. По сравнению с Азкабаном, конечно.
Меня здесь даже привели в относительно божеский вид: отмыли, остригли, снабдили казенной одеждой. Я про себя усмехался: вид истерзанного азкабанского узника, видимо, коробил эстетические чувства тюремных охранников, вызывая у последних страх и жалость одновременно. Вообще, «беглый Блэк» стал здесь кем-то вроде местной достопримечательности. Как я понял из обрывков разговоров, внутренняя тюрьма служила подобием изолятора для подследственных, но помещали сюда исключительно безобидных взяточников, мошенников высокого ранга да, изредка, иностранных волшебников, которые имели неосторожность набедокурить на чужой территории и ожидали здесь выдачи родному государству. Для убийц и прочих «опасных», к которым Фадж с большим удовольствием причислил бы и меня, если б не настойчивые просьбы Дамблдора, у Отдела магического правопорядка существовало множество других «интересных» мест. Вряд ли они были страшнее Азкабана, но — опять же из подслушанных разговоров — я сделал вывод, что условия заключения там мало чем отличались от пресловутой дементорской вотчины, разве что отсутствием самих дементоров. Так что, Сириус, ты должен был благодарить добросердечного министра за такой «подарок судьбы». Только благодарить получалось плохо.
Как только за мной захлопнулась дверь камеры, активировав нейтрализующее любую магию поле, противное чувство безысходности навалилось на меня таким полновесным грузом, словно я присел на лавочку рядом с компанией все тех же дементоров. Все-таки в словах Сары о похожести тюрем была мудрость бывалого стража порядка. Всех своих демонов заключенный носит в себе и они терзают его с разной степенью жестокости вне зависимости от места пребывания: будь то Азкабан или вот этот санаторий. Рано или поздно, но сойти с ума от неизвестности или неясности будущего можно где угодно.
Уже на второй день моего пребывания в камере робкий сутулый охранник подсунул вместе с завтраком утренний выпуск «Пророка» и даже, по-моему, подглядывал, как я жадно набросился на газету. Этот нездоровый интерес к собственной персоне меня ничуть не смутил, даже развеселил немного. Что страшновато, парни? Не налюбовались еще на азкабанское чудовище? Это вы еще других не видали, растения тепличные!
На первой странице «Пророка» красовалась довольная рожа министра в окружении еще каких-то чинуш, а в комментариях корреспондент захлебывался восторгами по поводу моей поимки. Разумеется, вся честь блистательной операции принадлежала Отделу правопорядка и аврорату под чутким оком Фаджа, осуществлявшим общее руководство. Читать был противно, но я продолжал насиловать сознание, пока не дошел до последней строчки. Потом закрыл глаза, прислонился спиной к стене и начал размышлять, так и не притронувшись к еде.
По всему выходило, что оправдывать меня в ближайшее время никто не собирался, по крайней мере, ни слова о том, что помимо «преступника Блэка» был схвачен кто-то еще, сказано не было. Разумеется, это можно было отнести на счет «тайны следствия», но я, достаточно наслушавшись речей Фаджа в кабинете Дамблдора, был уверен, что будь его воля, он бы поступил точно так же, как когда-то Крауч. А именно: запер бы меня обратно в Азкабан, а то и вовсе пустил в расход.
Тем не менее, через неделю меня вызвали на допрос. Там я в полной мере осознал, что имела в виду Сара, когда говорила, что без труда отличила фикцию от истинного интереса к делу. Даже я, не обладая полицейским опытом моей подруги, видел, что следователь — гладковыбритый, чуть косоватый колдун лет пятидесяти с одутловатым лицом и нервными движениями — мало интересовался подробностями событий двенадцатилетней давности. Он детально расспросил меня о моих личных данных: родился-учился-женился. Потом въедливо допытывался обо всех хитросплетениях моей родословной, а когда я не выдержал и спросил, какого черта ему это надо, сердито пробурчал о «необходимой и очень важной» для ведения дела информации и удалился, не попрощавшись. После этой пародии на допрос (о! милая девочка, как ты была права) сомнения в том, что я буду реабилитирован, настолько прочно поселились в голове, что я тридцать три раза проклял свое легковерие и самонадеянность, которые привели меня в руки этих законников-лицемеров.