За месяц пребывания в тюрьме таких псевдо-допросов я перенес еще три. На втором я таки сорвался, наорав на следователя со всей силой знаменитого блэковского темперамента, так что на следующий — неделю спустя — меня доставили уже в кандалах. Я невесело усмехнулся: хорошо, строгий ошейник не надели… или намордник. Юмор висельника, Блэк? Пожалуй.
На этом — уже четвертом с начала моего здесь пребывания — допросе следователь, наконец, соизволил задать мне пару вопросов по существу. Но формулировки этих вопросов меня не очень-то вдохновили. Да что там говорить, я снова наступил на те же грабли! Министерский следователь явно клонил к тому, что моя версия от начала и до конца чистой воды вымысел, рожденный серьезным помешательством на почве гибели друзей. Весь план министерских чинуш предстал для меня с четкостью, будто освещенный ярким лучом света. Итак, Блэк, тебя собираются выставить законченным психом. Разумеется, в Азкабан душевнобольного отправлять не станут, а вот запереть в Мунго, хорошо кормить и тщательно лечить…Да кто ж возразит! Это же верх гуманности. Через полгода, Сириус, станешь овощем и тебя можно будет спокойно выпустить на волю без опасения, что ты о чем-либо проболтаешься. И волки сыты, и овцы целы.
Меня начало лихорадить. Ну, почему я, когда-то работая в аврорате, не потрудился хотя бы поинтересоваться тонкостями магического права? Не был бы так ленив — сейчас смог бы что-то предпринять! Хотя… крючкотворство никогда не было твоим коньком, Блэк. Может, потребовать встречи с Дамблдором? С другой стороны, если профессор до сих пор не поинтересовался, как дела у «заключенного Блэка», то одно из двух: либо его держат в неведении и, следовательно, ко мне ни под каким предлогом не пустят, либо он прекрасно знает, как обстоят дела, и его это устраивает. Черт! Неужели мне придется разочароваться еще и в директорской порядочности? Мелькнула мысль написать Саре: может, в ее светлой голове родится какая-нибудь гениальная идея. Но я почти сразу с горечью осознал, что не могу этого сделать, не выдав ее саму. А подставлять Хиддинг под удар из-за собственных страхов мне не позволяла совесть. Придется рассчитывать на собственные убогие познания, Сириус!
— Послушайте, мистер… как-вас-там, — не слишком вежливо обратился я, глядя в непроницаемое лицо следователя
— Траствелл, — вставил он механически. М-да, фамилия что надо. Особенно для человека, которому не доверяешь…
— Так вот, Траствелл, я требую… очной ставки, — сам поразился откуда в моей юридически бедной памяти взялись эти слова.
— Вот как? — удивления в его голосе не было ни капли. — С кем же, позвольте спросить?
— С Петтигрю.
— Увы, это невозможно.
— Почему же, позвольте спросить? — воспроизвел я его интонацию.
— Волшебник с такой фамилией находится в данный момент вне зоны досягаемости.
Я застыл как громом пораженный. Как? Они его что…уже…
— Что это значит, Траствелл?! — наверно, сейчас следователь порадовался, что предусмотрительная охрана не сняла с меня кандалы. От моего крика он вздрогнул, но лицо по-прежнему оставалось маской деревянного истукана.
— Это не значит большего, чем я сказал.
— Его что, казнили? — спросил я уже безо всяких экивоков.
— Будьте благоразумны, Блэк, — изрек Траствелл тоном целителя, разговаривающего с невменяемым. — Разумеется, нет. В распоряжение Отдела магического правопорядка никогда не поступал заключенный по фамилии Петтигрю. По моим сведениям, его уже давно нет в живых, — последние слова он произнес с выражением, которое должно было означать: «я знаю, что вы сумасшедший, но ничего не могу с этим поделать».
Я откинулся на спинку стула, к которому был пристегнут на время допроса, и глубоко вдохнул. Мне хотелось кричать, но из горла, парализованного комком разнообразных эмоций, не вылетело ни звука. Суки! Мерзавцы! Ублюдки! За что?
Глупец, Блэк. Ты сунулся в осиное гнездо и решил, что уйдешь целым и невредимым? Тысячу раз прав чертов Снейп! Даже сейчас, битый жизнью, проведший двенадцать лет в тюрьме, ты остался слепым щенком, которого «добрые» хозяева собираются утопить за ненадобностью.