— Вы дали ему сбежать? — от отчаяния даже мой сарказм выглядел жалко.
— Не понимаю, о чем вы, Блэк.
Я попытался провести рукой по лицу, словно это помогло бы мне избавиться от наваждения, но слишком короткая цепь, сковывавшая руки не дала мне этого сделать. Что ж, Блэк у тебя есть последний шанс.
— Тогда я требую, чтобы вы допросили меня под Сывороткой правды.
На лице Траствелла мелькнул интерес, впрочем, быстро истаявший.
— Вы подпишете согласие на процедуру, мистер Блэк? — спросил он официальным тоном. Я кивнул. — В таком случае, после того, как я оформлю необходимые документы, ваша просьба будет удовлетворена.
Он встал, сухо попрощался и вышел вон.
Этой ночью я практически не спал. В голову лезли отвратительные мысли, как когда-то в азкабанской камере. Я понимал, что выпив Сыворотку правды, окажусь полностью беззащитен. Они смогут задать мне любой вопрос, даже из тех, ответы на которые мне давать вовсе не улыбалось. Почему, интересно, этот Траствелл так оживился? Ясно, что он целиком и полностью действует по указанию Фаджа. В таком случае, что за интерес ко мне у министра? Утомленный метанием между безответными вопросами, я лишь под утро забылся тревожным сном.
Сразу после завтрака, который, как до этого сон, отказывался вступать со мной во взаимоотношения довольно долго, явился конвой. На этот раз он состоял не из местных охранников, и по сей день бледнеющих у двери в мою камеру, а из двух мрачных мужиков-авроров с признаками хронического недосыпа на лицах. Один из них, ни слова не говоря, щелкнул замком кандалов, замыкая их у меня на запястьях, а другой кивком головы приказал следовать за ним. В уже знакомой мне комнате для допросов никого не было. Авроры перекинулись парой ничего не значащих фраз, расстегнули кандалы и вышли. Меня этот немногословный ритуал несколько удивил, впрочем, не до такой степени, чтобы создать иллюзию внезапной свободы или потепления в отношении ко мне местного начальства. Я встал, прошелся по комнате. Это было прямоугольное помещение с абсолютно гладкими серыми стенами и полом. Магия здесь не чувствовалась вовсе, что наводило на мысль об особо хитроумных чарах, нейтрализующих колдовство.
Когда открылась дверь, я даже не обернулся, не испытывая никакого желания видеть лицо механического клоуна Траствелла, однако, голос, который произнес вежливое «Здравствуй, Сириус!», все же заставил меня это сделать.
— Вы?!
Альбус Дамблдор аккуратно прикрыл дверь и с удобством уселся на следовательское место за столом, словно это был его собственный кабинет, а не тюрьма, затерявшаяся в бесконечных министерских лабиринтах.
— Присядь, Сириус. Разговор у нас, я полагаю, будет долгим.
Такое начало мне показалось не слишком обнадеживающим, но я все же опустился на стул, отрешенно уставившись в стену. Мозг, получив новую пищу для размышлений, в беспорядке выдавал версии одна абсурднее другой. Невысказанные вопросы вертелись на губах, как мальки в рыбачьем садке, не давая сделать выбор в их очередности. Наконец, после минуты тягостной тишины я произнес:
— Они отпустили Питера…
— Отпустили? — почему-то в его недоумение верилось с трудом.
— Неужели вы не знали? — я как мог сдерживался, но все равно моя реплика звучала натуральным вызовом. Дамблдор слегка нахмурился, впрочем, почти сразу снова напустив на лицо невозмутимость, ответил ровным голосом.
— Не знал, — потом вздохнул совсем по-стариковски, снял очки. — Мне жаль, Сириус…
— Вот как? — я уже был готов взорваться от его лицемерия, но он, повысив голос, закончил фразу:
— …жаль, что ты считаешь меня своим врагом. К тому, что Питера нет здесь, я не имею никакого отношения. Вероятно, министерский конвой недостаточно оценил способности нашего маленького друга-анимага. Я полагаю, он сбежал.
— Или ему дали сбежать, — я с безрассудной наглостью уставился ему в глаза, хотя еще со школьных лет старался этого не делать. Весь Хогвартс знал, что директор легилимент, а потому зрительный контакт с ним чреват последствиями. Но мне-то перед Дамблдором сейчас скрывать было нечего.
— Это не исключено. Увы, Сириус. Мистер Фадж в своем стремлении сохранить статус-кво порой доходит до крайности.
Я был потрясен. И даже не таким неприкрытым обвинением Министра во лжи и интригах, а тем, что сам великий Дамблдор снизошел поговорить о высокой политике с таким непосвященным олухом, как я.