— Простите, директор, но я, как вы понимаете, далек от всего этого. Единственное, что мной движет, это эгоистическое желание жить спокойно и по возможности в стороне от грязных игр, в которых я ровным счетом ничего не смыслю, — всю эту тираду я выдал на одном дыхании, сам поражаясь вдруг открывшемуся во мне красноречию.
— Ты слишком преувеличиваешь свою некомпетентность, Сириус, — спокойно сказал Дамблдор, сосредоточившись на разглядывании своих очков. — Помнится, лет двенадцать назад политическая ситуация волновала тебя весьма живо.
Это было не так, но разубеждать его мне было неинтересно. Прошлое это прошлое. Меня сейчас гораздо больше волновало будущее.
— Зачем вы пришли? — пусть это звучало грубо, но играть словами и приседать в реверансах мне осточертело до крайности.
— А ты не догадываешься?
Разумеется, догадываюсь. Да нет! Черт! Я точно знаю. У меня в памяти четко всплыла картина: я и Сара — мы беседуем в том самом разбитом, залитом дождем катере. Я тогда с точностью почти до деталей сам предсказал сегодняшнюю ситуацию. От этого стало жутко и пусто. Интересно, что делает прорицатель, когда предрекает собственную смерть: сразу вешается или ждет неизбежного?
— Это все из-за моего согласия на «спецдопрос»?
— Ты всегда был умным юношей, Сириус. Это качество тебе не изменяет и сейчас.
— Чего вы боитесь, профессор? Того, что я сболтну лишнего и брошу тень на кого-то из ваших… из наших людей?
Вот так, Сириус. Только прямо, иначе Дамблдор своей софистикой потопит тебя в намеках и метафорах.
— Это «наших» мне нравится больше, — улыбнулся он. — Да, Сириус. Выслушай меня, а потом решай, стоит ли рисковать. Потому что давить на тебя или приказывать я не в праве. Да я и не привык.
То, что директор говорил дальше, в общих чертах соответствовало моей догадке. Я мысленно поздравил себя за удивительную прозорливость.
Директор подозревал, что для Фаджа лично он, а также некоторые близкие к нему в Министерстве фигуры, представляют опасность. Как я понял из плавной и образной речи Дамблдора, Фадж с достойным осла усердием пытался усидеть на двух стульях: с одной стороны слыть «демократом», а с другой — окружать себя людьми, которые если и не были в свое время в числе сторонников Волдеморта, то по меньшей мере сочувствовали последнему. Разумеется, все это прикрывалось красивыми словами о «едином магическом обществе», но на деле упиралось в крупные состояния, которые стояли за некоторыми из непримиримых поборников чистокровности. В этом свете такие люди, как Дамблдор, были для него неудобными помехами. А главное, Фадж, как любой недалекий и не очень способный человек на большой должности, до дрожи в конечностях опасался конкуренции. И то верно: если уж выбирать между нашим директором, каким бы сумасбродом он не слыл, и надутым индюком Фаджем, то предпочтения большинства были очевидны. Именно поэтому Министр и его чиновничья братия всеми силами копали под Дамблдора. Стоило в подобных обстоятельствах выясниться, что у директора Хогвартса есть своя гвардия в виде пресловутого Ордена Феникса, как полетели бы головы. И не самого директора. Нет. Его бы тронуть не решились, это было и ежу понятно. А вот «его людям» могло и не поздоровиться. Вряд ли это означало бы заключение в Азкабан, но травля, потеря должностей и какие-то еще гадости неизбежно последовали бы. В подобном свете мои откровения под Сывороткой правды приобретали особый смысл. Понятно, почему Траствелл так обрадовался возможности порасспросить близкого к нашему директору человека, каковым не без оснований считал меня.
Я уже полчаса слушал Дамблдора, сам не замечая, что сижу, обхватив голову руками, словно она вот-вот взорвется от полученной информации. И все же… Все же, несмотря на такие откровения профессора, я был убежден: он сказал не все! У великого волшебника был в отношении меня свой шкурный интерес и это было настолько очевидно, что я едва не прикусил себе язык, пытаясь удержаться от прямого вопроса.
Что ж, мистер Дамблдор, посмотрим, был ли я хорошим учеником… только не вашим, а одной маленькой магглы, которая даже не зная вас, рассмотрела «типичного политика». Итак, только аргументы. Никаких эмоций.
— Я вас понял, профессор, — сказал я как можно более «по-дамблдоровски», когда его рассказ иссяк, — но и вы поймите меня. Я сдался властям в надежде на помилование, теперь же, с исчезновением Питера, у меня единственный шанс — признание. Если вы сможете предложить мне что-то более безопасное, я охотно это приму.