— Я тоже об этом думаю. Неужели воинам больше нечего делать, как прочесывать город из-за одного язычника? Хотя, конечно, я не должен это говорить. Король Ательстан хорошо относится к святой церкви. Ведь это он основал нашу больницу в прошлом году. Так что, если королю нужен какой-то несчастный датчанин, я протестовать не буду. Они могут подвесить этого изгоя за ноги или содрать с него живого шкуру, мне все равно.
Рейн поежилась, думая только о том, как бы побыстрее отблагодарить бесчувственного отца Бернарда за гостеприимство и помягче отклонить его предложение поселиться при больнице на то время, что они пробудут в Йорвике.
Когда они уже направились к выходу, Рейн обратила внимание на громко кричавшего человека и на толстого священника, преграждавшего ему вход. Мужчина умолял лекаря помочь его жене, которая уже три дня не могла разродиться их первенцем.
— Иди домой, Ухтред, — твердо стоял на своем монах. — Я сразу тебе сказал, чтобы ты позвал повитуху. Мы Божьи люди, и нам не подобает прикасаться к женским органам.
— Хильда умирает. А повитуха не придет, если ей не заплатить, и…
— Прочь! — завопил монах, с отвращением отрывая грязные руки просителя от своего рукава. — Эй, выкиньте этого негодяя из Святой церкви.
— Будь ты проклят! Чтоб тебе провалиться в преисподнюю! — крикнул Ухтред, завидев приближающуюся церковную стражу.
— Послушай, — вмешалась Рейн. — Я пойду с тобой. Может быть, смогу помочь.
Она услышала стон Селика, но несчастный посмотрел на нее с такой благодарностью, что Рейн поняла, она должна ему помочь, что бы ни сказал Селик. К ее несказанному удивлению Селик промолчал, когда она последовала за обезумевшим от горя мужем. Монах проворчал им вслед:
— Чужеземцы! всегда думают, что знают больше других!
Открыв входную дверь, они застыли на месте, увидев многосотенную толпу, которая вопила и тянулась за хлебом, раздаваемым монахами.
— Сегодня его раздают бесплатно, — объяснил Селик. — Нищие топчут друг друга ради куска хлеба, а монахи, поглаживая себя по животам, хвалят себя за великое благодеяние.
— Ты очень злой, Селик.
— А ты слишком мягкосердечна, — сказал он.
И они стали медленно протискиваться сквозь толпу за Ухтредом.
Рейн внезапно остановилась, заметив мальчика и девочку примерно семи и четырех лет. Они стояли неподалеку, и она поняла, что это брат и сестра, хотя их лиц почти не было видно под слоем грязи. Девочка, крепко зажав во рту большой палец, внимательно слушала, что ей говорил брат.
— Стой здесь, Адела, а я постараюсь добыть для нас еды. Обещай никуда не уходить.
— Обещаю, Адам, — проговорила она, кивнув кишевшей вшами головкой.
Круглыми от страха глазами она смотрела, как ее брат пробирается в толпе, здесь щипля кого-то, там пролезая между ногами.
В конце концов он выхватил маленький кусочек хлеба из рук священника, который собирался одарить им пожилую женщину в лохмотьях.
— Отдай, проклятая жаба! — пронзительно завопила женщина.
Многие в толпе повернулись, чтобы посмотреть на удачливого Адама, некоторые попытались отнять у него драгоценную добычу.
Но разве можно отобрать с таким трудом завоеванную еду. Адам запихнул хлеб под грязную рубашонку и, спасая свою жизнь, пулей понесся прочь.
Рейн направилась к детям, не обращая внимания на гнев Селика. Толпа разделила их, и она не слышала, что Ухтред закричал в страхе из-за непредвиденной задержки. Она видела, как мальчик разломил хлеб пополам, и дети с жадностью, как голодные волки, набросились на добычу. Видимо, они не ели уже несколько дней.
Рейн наклонилась к ним и спросила девочку:
— Как тебя зовут, малышка?
Испуганные синие глаза стали искать брата.
— Адам, — позвала она, протягивая ему руку. Большой палец другой руки она мгновенно сунула себе в рот.
— Зачем тебе знать? — прищурившись и воинственно уперев руки в бока, потребовал ответа мальчик.
Рейн знала, что Селик стоит у нее за спиной, но он молчал.
— Вам обоим не следует одним болтаться по улицам. Где ваши родители?
— Ушли насовсем.
— Они… умерли?
— Да. А тебе какое дело? Монахи только о себе заботятся. Маму хоронили без священника.
Рейн тяжело вздохнула.
— Когда это было?
Маленький мальчик с бравадой пожал плечами и затянул потуже пояс на штанах. Рейн показалось, что она увидела краткую вспышку страдания и страха в его глазах.
— Прошлой зимой.
— Год! С кем же вы живете теперь?
— А?
— Рейн, оставь. Мы здесь слишком долго, — сказал Селик, беря ее за руку. — Вспомни о рожающей женщине.
— О, я забыла, — сказала она, бросая виноватый взгляд на Ухтреда. И все равно повернулась к мальчику. — Кто, ты сказал, заботится о вас?
Он гордо запрокинул голову и огрызнулся:
— Я взял на себя заботу о моей сестре и о себе. Нам не нужно, чтобы какой-то священник вмешивался в наши дела и надоедал нам.
— Я только хотел помочь…
— А! Точно как Аслам…
— Торговец рабами? — с удивлением спросил Селик.
— Да, торговец рабами. Все время хочет нас заграбастать. Ничего у него не выйдет. Старый ублюдок. Говорит, будто знает одного султана далеко отсюда, который будет заботиться о нас как о своих детях, даст нам дом и хорошую еду, но я знаю, чего он хочет. Знаю, знаю.
— Чего же? — спросила Рейн, уже услыхав, как за ее спиной грязно выругался Селик.
— Чего он хочет? Да хочет вставить своего петуха нам в зад, — с наивной прямотой заявил знающий все о нравах улицы мальчишка. — И вы такие же, проклятые монахи.
Он плюнул себе под ноги, схватил за руку сестру и исчез в толпе.
— Селик, пожалуйста! — крикнула Рейн. — Мы должны им помочь.
— Ты выжила из ума. Я не хочу своих детей и уж тем более не желаю заботиться о чужих, от которых никакого толку, одно беспокойство. И будь добра, заруби это у себя на носу.
— Но, Селик, ты видел, как она смотрела на нас. Она просила о помощи, хотя и убегала.
— Ты видишь и слышишь то, что тебе хочется, женщина. А на самом деле ты разговаривала с немытым зверьком, который умеет выругаться и постоять за себя не хуже любого взрослого мужчины. Он и в битве уцелел бы, что уж говорить об улицах большого города.
— Пожалуйста, пожалуйста, — молил Ухтред, дергая Рейн за рукав. — Моя жена умирает, а вы тут болтаете о никудышных уличных детях.
Рейн гневно повернулась к нему.
— Почему ты думаешь, что твоему еще нерожденному ребенку хуже, чем этим несчастным детям?
Ухтред побледнел, понимая, что из-за своих опрометчивых слов вполне может лишиться помощи лекаря.
— Ох, прошу прощения. Но я так боюсь… Хильда…
Рейн кивнула, принимая его извинения, и они с Селиком поспешили следом за Ухтредом.
Чуть позже, когда они уже подошли к нищенской лачуге, случилось невероятное. Уже входя в дверь, она обернулась и увидела неподалеку Адама и Аделу, которые, по-видимому, намеренно оказались тут. Они стояли, прислонясь спинами к ближайшему дереву, и смотрели, как она наклоняет голову, чтобы не удариться о притолоку. Рейн помахала им.
И могла бы поклясться, что Адам все-таки ждал от нее помощи.
ГЛАВА 13
Через несколько часов, когда Рейн и Селик вышли из душного дома, дети исчезли, а Селик был белым как мел.
— Тебе плохо? — спросила Рейн, кладя руку ему на плечо.
— Воистину, женщина, ты меня изумляешь. Только что ты запихнула руку в чрево матери, повернула ребенка, вернула его к жизни, а теперь спрашиваешь, не плохо ли мне? — Он недоверчиво покачал головой. — Ты часто творишь такие чудеса?
Рейн улыбнулась его сомнительной похвале.
— Часто. Но это не чудо. Правда, акушерство — не моя специальность, но я приняла по меньшей мере пятьдесят родов. — Она подняла на Селика смущенный взгляд. — Это прекрасно!
— Прекрасно? Что прекрасного в криках и крови?
Рейн неодобрительно хмыкнула, но про себя решила, что Селик не откровенен с ней. Появление на свет крошечного мальчика сильно взволновало его. И она даже подумала, что если он присутствовал при рождении собственного сына, то наверняка вновь вспомнил о своей потере.