— Я задержался слишком долго. Грейвли, небось опять так спрятался где-нибудь, что мне его не найти.
Рейн прикусила нижнюю губу, словно обдумывая важное решение, потом внимательно посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Он подозрительно прищурился, не сомневаясь, что женщина что-то задумала. Неожиданно она соскочила с ложа и отбежала подальше, чтобы он не мог до нее дотянуться.
— Принесу еды и пива.
— Не хочу я твоей проклятой еды и пива тоже хочу. Иди сюда.
— Я сейчас вернусь.
И она исчезла прежде, чем он успел ее остановить.
Чуть позже она разбудила его, притащив огромный поднос с холодной бараниной, кусками твердого сыра, домашним хлебом и двумя бокалами пива, которое варила сама Гайда. Он снова заявил, что не голоден, но съел все до крошки.
— Пиво какое-то горькое, — пожаловался он.
— Наверно, привкус трав, которые Гайда кладет в мясо.
Он не усомнился в ее искренности, зная, что Гайда и вправду не знает меры в приправах. Допив до последней капли горьковатое пиво, Селик схватил Рейн за руку и уложил рядом с собой. Целуя ей шею, он прорычал:
— Ну, на чем я остановился?
Рейн расхохоталась, потом сделала вид, будто всерьез обдумывает его вопрос, а он, воспользовавшись заминкой, развязал шнурки на ее тунике и снял се. Рейн осталась в одном тонком белье телесного цвета.
Не выказывая обычного смущения, она встала перед ним на колени, и ее лицо внезапно посерьезнело.
— Селик, я люблю тебя. Нет. Не делай такое лицо. Я люблю тебя, и что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты помнил об этом.
Ее слова растопили лед в его сердце, готовом разорваться от переполнявшей его благодарности к щедрой возлюбленной, дарованной ему судьбой. Желание охватило его. Но это была не все сокрушающая на споем пути страсть. Это было другое чувство, потрясшее его душу.
— Прикоснись ко мне, — шепнул он. — Прошу… просто дотронься до меня.
И она сделала это.
Медленно, восхитительно медленно пальцами, ладонями, губами, зубами, теплым дыханием, длинными ногами и спрятанными в шелковом белье грудями она ласкала каждый дюйм его тела. Когда он пытался приласкать ее в ответ, она останавливала его:
— Нет, я сама.
Селик потерял способность соображать, забыв обо всем на свете, кроме ласк прекрасной женщины, отдававшей ему всю себя. Только когда она стала снимать тонкое белье, он остановил ее, с трудом взяв себя в руки.
— Нет, дорогая, нет.
Рейн обиженно посмотрела на него.
— Тогда зачем ты меня позвал?
Он улыбнулся.
— Поиграть.
— Не думай, что тебе все можно, если у тебя неотразимая улыбка.
— Неотразимая? А я и не подозревал. Надо будет попрактиковаться, раз я теперь знаю ее силу.
Рейн ткнула его кулаком в бок.
— Почему мы не можем любить друг друга?
— Нам нельзя доходить до конца, — повторил он с самым серьезным видом.
— Почему?
О Боже! Ну, что ей сказать? Не правду же. Она конечно, будет уверять, что ничего не боится. И я не смогу устоять.
Солги.
Что? Я думал, лгать грешно. Ты сам дал нам десять заповедей.
Эту я иногда позволяю нарушить.
Стараясь придать лицу такое выражение, чтобы она ничего не поняла, Селик взял ее за подбородок.
— Рейн, у меня есть причина. Возможно, завтра мне предстоит поединок, и я не могу ослаблять себя интимной близостью. Так поступают многие воины, — солгал он, изумляясь самому себе.
Рейн смущенно кивнула.
— Но это не значит, что воин не имеет право немножко расслабиться и получить капельку удовольствия, — продолжил он со смехом.
Прежде чем она успела сообразить, он обхватил ее за талию и усадил на себя. Их разделяли только тонкая ткань набедренной повязки и ее шелковое белье, правда, он надеялся, что этого будет достаточно.
Закинув руки за голову, он попросил:
— Подари мне воспоминания, которые уедут со мной завтра утром.
Возможно, только они и останутся у меня.
Ее глаза наполнились слезами, как будто она все поняла. И Селик словно вынырнул из десятилетнего мрака. Она была как освежающий летний ветер. Внутри у него было пусто, а Рейн излучала жизнь, которая наполняла его и придавала радость его существованию.
Когда ее губы вплотную приблизились к его губам, он тихо прошептал:
— Скажи мне свои слова. Еще раз.
Она знала, что он хочет услышать.
— Я люблю тебя. Отвратительный, сладкий, бешеный, неотразимый викинг. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Селик слушал ее и не мог наслушаться, как вдруг его тело отяжелело и перестало подчиняться ему. Он был не в силах поднять веки. Наверное, устал сильнее, чем думал. Но ее слова он слышал, и они были для него самой нежной лаской, какую он когда-либо знал.
Уже засыпая, он то ли услышал, то ли ему показалось, что Рейн сказала:
— Пожалуйста, прости меня, Селик. Я сделала это для твоего блага.
ГЛАВА 14
Первое, что Рейн сделала утром, — это схватила Убби за руки и отвела его в освещенную солнцем комнату Гайды. Она надеялась уговорить его, чтобы он помог ей перевезти уснувшего Селика в его загородное поместье.
— Убби, я должна тебе признаться. Я и в самом деле ангел-хранитель, посланный Богом.
Говоря это, Рейн скрестила пальцы за спиной, чтобы не гневить Бога наглым обманом и, на всякий случай, скрестила еще ноги.
Туманные глаза Рейн стали круглыми, как блюдца.
— О, я знаю, хозяйка. Я то же самое говорил хозяину, но он мне не верил. Он-то считает, что ты явилась из сумасшедшей страны, где живут сумасшедшие люди, у которых сумасшедшие порядки. Но я знал. Я чувствовал.
— Убби, ты христианин? Он смутился.
— Меня крестили, как моего хозяина, но я верю в скандинавских богов.
— Ничего, — похлопав его по плечу, сказала Рейн. — Бог поймет.
— Ты думаешь? — с надеждой спросил Убби.
— Да. Знаешь, Убби, Бог просил меня кое-что сказать тебе.
За это я буду гореть в аду.
Нет.
Рейн посмотрела на Убби, который стоял с открытым ртом и не сводил с нее круглых глаз.
— Бог? Мне?
— Да. Он сказал, что ты поможешь мне основать приют для бездомных сирот.
— Правда? А где?
— В старом поместье Селика.
С тяжелым вздохом Убби прислонился к ближайшему креслу, словно заранее ждал чего-то неприятного.
— Хозяин не хотел никого туда пускать. Да и дом разрушен.
— Мы будем жить в сарае. Вчера там починили крышу, а сегодня Гайда с Эллой пришлют кое-какую мебель.
— А мой хозяин Селик согласен? — мигая, спросил Убби.
— Ну… не совсем.
Убби изогнул шею, чтобы получше разглядеть выражение ее лица, потом застонал и прижал ладонь к сердцу.
— О Боже, Боже, Боже. Хозяин ничего не знает?
Рейн покачала головой.
— Ты поможешь мне?
— Хозяин убьет меня! — воскликнул он в отчаянии, дергая себя за волосы. — Ты уверена, что Бог велел мне помочь? Вдруг он думал о каком-то другом Убби?
Рейн улыбнулась.
— Нет, он говорил о тебе. Если ты не откажешься, конечно.
— Как я могу отказать ангелу Господню? Но ты, хозяйка, заставляешь меня поступать нечестно.
Если бы ты только знал!
— Это не все, Убби. Обещай, что если ты не захочешь помогать, мне, то не будешь мешать.
— Мешать… Чему мешать? — не понял Убби. — Да как ты только могла подумать?..
— Ладно, Убби. Есть одна вещь… очень большая… которую надо отвезти в поместье. Поможешь мне погрузить ее, а там втащить на чердак?
— Большая… Что это? — удивленно спросил он.
— Пойдем со мной, — сказала она и показала на лестницу.
Когда они дошли до спальни, Рейн посторонилась, пропуская Убби вперед и закрывая уши, чтобы не слышать его отчаянных воплей.
— О мой Бог! О святой Тор! Хозяин умер! — заорал Убби, бросаясь на холодное тело Селика.
— Он не умер, — поспешила успокоить его Рейн. — Просто спит.
Не поверив ей, Убби безрезультатно тряс Селика за плечи.
— Хозяин умер, хозяин умер. Что ты с ним сделала? Это случилось, когда он соединился с тобой?