— Пап, а можно завтра? Вот честно, я устала до невозможности и на эту тему общаться вообще не хочу. Если бы ещё не твой Алёша, то я бы вообще не стала… А так — давай завтра? А? Алеша — ваш, папенька, недосмотр, — пальцем показывают на отца.
— Согласен, мой. Каюсь. — Дядька даже не пытается спорить. — Но я уже пару лет как каюсь. Может быть, зароем топор войны?
— Может быть. Я тебе когда говорила, что он гнилой человек, а? Вот мы вроде бы его недавно прикопали, но вот это всё… Пап, мне нехорошо и неприятно всё это поднимать. — Потом оборачивается ко мне: — Максим, извини, я, наверное, пойду.
— Конечно, — соглашаюсь. Участвовать в семейных конфликтах вообще не хочется никак. Поэтому не игнорирую, но всё же стою вполоборота, большую часть внимания посвящая Ольге, а не Илье Дмитриевичу.
— Я очень рада тебя видеть и тебе сильно благодарна, — девушка касается моего плеча.
— Завтра встретимся обязательно, никуда я больше исчезать не собираюсь. — говорю, мягко улыбаясь. Девушке точно нужна сейчас поддержка, а не лишние конфликты. Так что ее нежелание лишнюю минуту проводить в коридоре я прекрасно понимаю.
— Вот хорошо, — улыбается девчонка.
Ольга оглядывается на Марию и улыбка у неё пропадает.
— Пойдём, раз уж приставили, — со вздохом толкает дверь в свои комнаты.
— Что, даже в гости не позовёшь? — спрашивает отец.
— Нет, не сегодня. Пап, давай всё до завтра. — Ольга не хочет продолжать разговор, и она действительно устала вусмерть за этот день. Думаю, что я еще тут Ольга и продолжает разговор. В момент, когда она увидела отца, девчонка резко перестроила свои планы на эту ночь. И, похоже, эта ситуация ей совсем не понравилась.
— Да, Оль. Но завтра, ты со мной поговоришь? — дядька словно уже и не знает, похоже, как и девчонку защитить, и помириться с ней. Всё, что может предложить Ольга принимает в штыки.
Прозоровская неуверенно кивает, и тут же скрывается за дверью.
Мария взглядом просит разрешения у Прозоровского. Тот слегка кивает. И девушка плавным движением скользит за Ольгой и закрывает дверь.
Хмыкаю про себя, кивком головы прощаюсь с Прозоровским. Тот сразу же, очевидно, опять уходит в свои мысли.
Иду к выходу.
— Максим! — раздаётся сзади.
— Да? — оборачиваюсь.
— Прошу прощения, Максим, — Прозоровский зовёт очень неуверенным тоном, которого от него вообще не ожидаешь. — Извините… А мы можем где-нибудь попить кофе?
Прикидываю свои силы и, в принципе, не могу сказать, что сильно устал. На крайний случай у меня всегда есть портал в мою арену, где отдохнуть всегда получится.
— Да, — с лёгким вздохом говорю. — Тут есть кафе.
— Вас не затруднит меня туда провести? А то с тех пор, когда я закончил Академию, здесь столько всего поменялось.
— Не затруднит. — качаю головой.
По дороге мы молчим. Прозоровский опять переваривает свой конфликт с дочерью, а мне даже сказать ему особенно нечего. Здесь я совсем чужой на этом «празднике жизни».
Илья Дмитриевич молчит практически до того момента, пока перед ним не ставят чашку с одуряюще пахнущим напитком.
Прозоровский словно приходит в себя. Будто очнувшись, пару секунд собирается с мыслями.
С интересом жду, что он мне хочет сказать.
— Максим, вы знаете, я очень хочу защитить свою дочь, — начинает князь.
— Понимаю, — говорю. Молчу, судя по состоянию, дядьке надо выговориться, а почти пустая кафешка, и я, в качестве нейтрального собеседника, кажется отлично подхожу. Вздыхаю. Ладно.
— Вы знаете, два года назад Алексей был очень хорошей партией, подающий надежды маг, очень сильный. Знали мы его практически с детства, да и вообще, по всем меркам Родов — завидная партия, — словно оправдываясь, говорит он мне.
— Только Ольгу, я так понимаю, не спросили. — говорю.
Маг вскидывается, но тут же себя одергивает.
— Да, здесь промашка вышла. Оля такая была… вот, вроде, отличница. Слушалась маму, слушалась родителей, учителей. В академии была на лучшем счету. Она же с отличием окончила свой целительский факультет, вы знаете?
— Нет, не знаю, — говорю. — Это интересно.
— Да, конечно, — с лёгкой, нежной улыбкой, словно погружаясь в воспоминания, говорит Прозоровский. — Ну вот, я вроде нашёл ей мужа. С Алексеем они с детства были знакомы.
— Дружили? — спрашиваю.
— Не дружили, но, вы знаете, как это бывает: стерпится — слюбится, вот это всё.
— Нет, не знаю, — говорю. Вот такой подход прямо не нравится. Но понимаю, что у старшего поколения он вполне может практиковаться повсеместно. Да и сигнатура Прозоровского как раз говорит, что он себя и сейчас считает правым.