— Поверить не могу… — прошептала Таня.
— Придется, — довольно хмыкнул Бурков.
— Ну, что ж, — тихо произнесла Таня, — я, по крайней мере, рада, что это был твой собственный выбор. Я хочу, чтобы ты это запомнил: я не разрушала твою семью, я готова была довольствоваться тем, что ты давал мне…
— Конечно, милая, конечно! А теперь будем праздновать.
Бурков плеснул Тане шампанского, подозвал официанта и попросил еще двадцать устриц.
Стоял июльский вечер — нежный и желтый, как кусочек масла. Поужинав, Таня с Бурковым вышли на бульвар, Танино зеленое платье светилось в позднем солнце. Потеющий в красной плюшевой ливрее швейцар почтительно проводил их до машины. Бурков лениво, щурясь на солнце, повел машину к Таниному дому. Он чувствовал, что ради таких вот моментов, летних вечеров с устрицами стоит жить. Он встретил Таню и снова обрел смысл, любовь, надежду — потому что во вселенной ничто не имеет конца, в том числе и надежда. И хотя порой он страдал от приступов мрачного настроения, во время которых кажется, что мир — это просто место, где без всякого смысла происходят различные события и столь же неоправданные, неадекватные реакции на них, место, где нет цели для жизни, где все — пустота, пепел и жестокость, сегодня все было по-другому.
Бурков знал, что сейчас они приедут к Тане, она заварит чай, переоденется в майку и шорты, а ему даст халат, они лягут вместе на диван перед телевизором, посмотрят фильм и заснут. Соития ему не хотелось, казалось, оно обоснованно поставит под сомнение их любовь, разорвет тонкие доверчивые нити их единства.
Ночью Буркова посетил кошмар.
Ему снилось, что наступило утро, и он встал с Таниного дивана, и отправился в душ. Он отодвинул занавеску над ванной и вдруг увидел, что в ванной сидит Таня, но наполовину уже не Таня, а отвратительный оборотень, сочетающий в себе черты собаки и свиньи.
Зубастое бородавчатое рыло скалилось на Буркова, а под ним извивалось Танино тело, на глазах покрываясь жесткой, пселой щетиной. Между ягодицами рвался наружу толстый волосатый хвост.
Чудовище рыкнуло на Буркова и, защищаясь, он схватил его за еще не переродившееся, человеческое горло, которое оказалось неожиданно тонким, и стал душить. Он душил и душил, все сильнее стискивал пальцы, оборотень закатывал глаза, хрипел, но продолжал ровно, мерно дышать.
Бурков проснулся, вскрикнув. Рядом покоилась Танина голова, доносилось ее спокойное дыхание — это его он слушал, пока душил оборотня.
Буркову стало страшно.
Он мог задушить ее во сне.
9
Москва не радовала Колю. Летом — особенно. Он проснулся, будто от укуса, в пять утра и сразу выбежал на улицу.
Воздух стал плотным от тополиного пуха. Как зимой. Обледенелый. Город был ужасен. Сочетание темных туч и желтых кислотных дымов придавало небу такой вид, словно ему наставили синяков. И если небо было в синяках, то город под ним был избит, разнесен в клочки, смертельно ранен — создавалось впечатление не просто умирающего в нем общества, но общества умирающих, кладбища размером с город.
Ряды домов были покрыты пленкой серой грязи — с закопченным тополиным снегом на крышах, с грязными пуховыми сосульками, свесившимися с карнизов, с желтушной изморозью, испятнавшей стекла под мрамор — они к тому же казались ряд за рядом стоящими надгробиями на кладбище великанов.
Колю Кульберга растила мать. Отец оставил их, когда Коле было девять, но считал своим долгом забирать сына к себе на один из летних месяцев. Это было самое страшное время в Колиной жизни.
Его отца звали Виктор, вроде бы он происходил от поволжских немцев, но родом был из Владивостока. Во Владивосток маленький Коля Кульберг и летел на самолете из Москвы, провожаемый бабушкой.
После развода отец не общался с матерью. Она была художницей — открытая, красивая женщина, всегда тянувшаяся к ярким вещам и мужчинам. Она много смеялась. Виктор Кульберг был высоким, спортивным, непреклонным человеком, у него были длинные, с большими кистями и твердыми ладонями руки.
Он был великолепным рыбаком, охотником, обладал множеством спортивных трофеев, и ко всему прочему прекрасно стрелял. Он любил карты, любил покутить, любил хорошо выпить, но почти никогда не бывал пьян. Он ценил внешние признаки успеха. Одним словом, он был мужчиной до мозга костей. Коля восхищался некоторыми чертами отцовского характера, но было немало и таких, которые он не выносил, а иные просто выводили его из себя, он их боялся и ненавидел.