— Привет! — произнес с порога Сэм.
Голос у него был осторожный, неуверенный — мы столько дней провели порознь, что теперь непонятно было, в каких мы отношениях. Волосы у него были взлохмачены после душа и торчали в разные стороны; рубашка с воротничком придавала ему до странности чопорный вид, несмотря на то что была не отглажена и не заправлена в джинсы. Сэм! Сэм! Наконец-то Сэм!
— Привет, — отозвалась я, не в силах сдержать улыбку.
Я закусила губу, но улыбка все равно рвалась наружу и стала еще шире, когда Сэм улыбнулся в ответ. Я стояла посреди его журавликов, и его постель до сих пор была примята там, где я только что лежала, и солнечные лучи заливали нас с ним, и все тревоги прошлой ночи вдруг показались невероятно ничтожными по сравнению с сияющим великолепием наступившего утра.
Меня вдруг накрыло осознанием того, что за невероятная личность этот парень, стоящий напротив меня, и того, что он принадлежит мне, а я — ему.
— Мне сейчас просто не верится, — сказал Сэм, и я увидела у него в руках мой подарочный сертификат, сложенный в журавлика с залитыми солнцем крыльями, — что где-то в мире может идти дождь.
30
Запах ее крови преследовал меня.
Когда я добрался до дома, Сэм уже уехал; на дорожке перед домом не было его машины, в комнатах было пусто и гулко. Я бросился в нижнюю ванную — коврик до сих пор был скомкан после нашей с Сэмом вчерашней стычки — и пустил самую горячую воду, какую мог терпеть. Я стоял под душем и смотрел, как вода уносит кровь. В тусклом свете, сочившемся сквозь шторку, она казалась черной. Я потер ладони друг о друга и принялся скрести руки, пытаясь избавиться от запаха оленихи, но, как ни старался, все равно его чувствовал. И каждый раз, когда этот запах долетал до меня, она вставала у меня перед глазами. И этот ее темный, покорный глаз, обращенный на меня, в то время как я таращился на ее внутренности.
Потом мне вспомнился Виктор — как он смотрел на меня, скорчившись на полу в сторожке, человек и волк одновременно. Моя вина.
Мне вдруг подумалось, что я полная противоположность своему отцу. Потому что я достиг невиданных высот в разрушении.
Я протянул руку и до упора выкрутил кран с холодной водой. На миг вода сравнялась по температуре с моим телом, и я почувствовал себя невидимкой. А потом она стала ледяной. Я чертыхнулся и подавил первое побуждение выскочить из ванны.
Кожа немедленно покрылась мурашками, так стремительно, что ее даже защипало, и я запрокинул голову. Вода потекла по шее.
Давай. Превращайся.
Но вода была недостаточно холодной, чтобы вызвать превращение; единственным результатом стала боль в животе и подкатившая к горлу тошнота. Я выключил душ ногой.
Почему я все еще человек?
Я ничего не понимал. Если причиной превращений была наука, а не магия, они должны подчиняться определенной логике. Однако же новоиспеченные волки превращались каждый раз при разной температуре… это противоречило всякой логике. Я не мог увязать в единое целое Виктора, безостановочно превращавшегося из человека в волка и обратно, безмолвно наблюдавшую за мной белую волчицу, надежно заключенную в свою волчью шкуру, и себя самого, слоняющегося по дому в ожидании превращения. Я кое-как обтерся полотенцем для рук, которое висело у раковины, и принялся шарить по шкафам в поисках какой-нибудь одежды. В конце концов я подобрал себе темно-синюю фуфайку с надписью на груди и какие-то джинсы, которые были мне великоваты, но хотя бы не падали. Все время, пока был занят поисками, я не переставал думать, один за другим перебирая возможные варианты.
Может быть, Бек ошибся и превращения на самом деле вызваны не изменением окружающей температуры. Возможно, она служит лишь катализатором. В таком случае механизм превращения может запускать что-то еще.
Мне нужна была бумага. Я не мог думать, если не удавалось записать свои мысли.
Я сходил в кабинет Бека за бумагой, прихватив заодно и его ежедневник, и уселся за столом в гостиной с ручкой в руке. В тепле я немедленно пригрелся и разомлел; мне вспомнился обеденный стол в родительском доме. Каждое утро я усаживался за него с блокнотом для записи идей — эту мысль мне подкинул отец — и делал домашние задания, писал тексты для песен или просто заметки о чем-то интересном, что видел в новостях. Это было давно, когда я еще верил, что мне суждено изменить мир.
В памяти всплыло лицо Виктора с полузакрытыми глазами — он тогда впервые попробовал какую-то очередную таблетку счастья. Лицо матери, когда я послал их с отцом к черту. Бесчисленные девицы, которые, проснувшись, обнаруживали, что провели ночь с призраком, потому что я к тому времени успевал отбыть, пускай и не во плоти, в очередное путешествие к вершинам кайфа. Прижатая к груди рука Энджи, когда я признался, что изменял ей.