Как и предугадывал Роман, большую часть дня и ночи ему пришлось проводить в открытом космосе, кочуя с места на место по поверхности Эпсилоны на пару со сварочным аппаратом. Первые несколько недель он чувствовал острое беспокойство, заступая на рабочую смену без поддержки команды, но вскоре это чувство притупилось, и он привык к одиночеству в эфире. Участки поверхности корабля, по которым курсировали поверхностные механики, пересекались столь редко, что Роману Евгеньевичу иной раз казалось, будто на всём свете не осталось больше ни одного человека, лишь близкая до дрожи в коленях поверхность корабля и безграничный затягивающий простор космоса. Это странно успокаивало - всю рабочую смену Прахов морально отдыхал от скопления людей и тесных коридоров. Однако физически он просто выматывался, и дело тут было не только в работе.
Романа начали тревожить яркие сны о совершенно незнакомых ему людях и местах. Порой казалось, будто кто-то включает проектор в голове, как только он кладёт её на подушку, и остановить поток событий было уже невозможно. Иногда в этих снах мелькали образы погибших друзей, но те бледными тенями проносились мимо, не оставляя в душе ни капли тепла или страдания.
Такие «ночные бдения» беспокоили Прахова уже на протяжении двух месяцев, и он очень устал, не отдыхая ночами, полными сновидений, где злобные тени охотились на беззащитных людей, а Роман ничего не мог сделать, чтобы их остановить. Он стал беспокоен и раздражителен; солнечный свет, превратившийся со временем в яркое мерцание звезды, всё ещё продолжал тревожить его кожу, и приходилось постоянно затемнять экран шлема, что сказывалось на ощущениях и внимательности. И чем больше Роман проводил времени в одиночестве, тем сильнее в нём укоренялось ощущение, будто корабль полон незримых существ, которые следят за всем, что происходит внутри, ищут что-то, прощупывают тонкими нитями своих упруго-бестелесных душ каждый уголок, каждую капсулу.
Иногда он просто замирал от напряжения, почти зрительно наблюдая, как безмолвный призрак скользит под поверхностью Эпсилоны, и в такие моменты ему хотелось кричать на весь эфир от страха, позвать кого-нибудь на помощь, но он ничего не делал...
Что-то было не так, сломалось внутри него, не давало вернуться к нормальному ритму жизни; Роман Евгеньевич осознавал это, но решил, что может один справиться с возникшей проблемой - при помощи сильного успокоительного.
Выпрошенное у симпатичной девушки-врача лекарство действительно помогло справиться с проклятыми сновидениями - в тот донельзя приятный день Роман наконец-то проснулся счастливым и отдохнувшим. Он был безмерно счастлив своему успеху, и даже преисполнился хорошего настроения, не подозревая, что лекарство вызывает чудовищную сонливость. Прахов обнаружил сей прискорбный факт, уже когда патрулировал отдалённую от шлюзовых люков часть корабля, примыкающую к грузовым трюмам. Поняв, что справиться с наваждением Морфея ему не удастся, Прахов принял одно из самых рискованных и безумных решений в своей жизни - решил вздремнуть часок в открытом космосе. Привязавшись крепёжными тросами к зацепляющим поручням, Роман поставил таймер на шлемовых часах, усмехнулся своей замечательной идее и чутко задремал.
Его разбудила вибрация, идущая по поверхности корабля, к которой он крепко привязался. Взглянув на часы, Прахов раздражённо вздохнул: прошло всего несколько минут, и он не ожидал, что за такой короткий срок может произойти что-то серьёзное. Неудобно повернувшись под слоем крепёжных тросов, Роман окинул сонным взглядом поверхность корабля - она выглядела вполне обыденно: несколько пробоин от мелких метеоритов, тонкая струйка кислорода, убегающая через повреждённый фильтр системы газоснабжения, и множество защитных люков, под которыми скрывались внутренние механизмы Эпсилоны.
Прахов удовлетворённо вздохнул, и было уже отвёл глаза, собираясь продолжить тесную беседу с древним богом сна, как вдруг его внимание привлекло НЕЧТО.
Иначе и не назовёшь.
Легко размахивая руками, будто на прогулке в лесу, по поверхности корабля шла девушка. Босиком, в просторном наряде, больше похожем на мягкую больничную робу, какой, естественно, не водилось на Эпсилоне, она уверенно смотрела вперёд, вышагивая над многочисленными ручками и крепёжками, неумолимо приближаясь к Прахову.