Вощинин кивнул присутствовавшему при допросе Кунцевичу, тот вышел в приемную и вернулся со стаканом воды.
Рейсман в два глотка осушил стакан, отер губы платком и продолжал:
– Началось все превосходно: не прошло и двух дней, как Марсельская явилась в магазин и выбрала с полдюжины шляпок. Утром следующего дня Катя привезла их к ней домой на извозчике. Певичка полчаса их примеряла, наконец, выбрала одну, расплатилась, достав бумажник из прежнего места, а еще через полчаса вышла на прогулку. Все это время я был в парке – на самой Дворянской маячить было бы слишком заметно. Как только Марсельская зашла в парк, я кружным путем, по Малой Посадской, двинулся к ее дому, прошел, оставшись незамеченным, через садик, влез в отпертое Катей окно, без труда нашел бумажник – шансонетка хранила его в комоде, среди белья, открыл его и увидел, что он буквально набит деньгами. Я хотел забрать ровно четыре тысячи – только то, что выиграл у меня Семенов, и принялся отсчитывать деньги. Еще когда я шел к дому, на улице поднялся сильный ветер, и из-за его шума, а также из-за того, что был увлечен подсчетом купюр, я не услыхал, как открывается дверь. Почувствовав, что кто-то глядит на меня, я обернулся и увидел Марсельскую. Она была простоволоса, грязную шляпку держала в руке. Видимо, порыв ветра сорвал с нее головой убор, и она была вынуждена вернуться домой. В одно мгновение я представил: певица начинает кричать, является дворник, за ним полиция, меня арестовывают, сажают в часть, сообщают на службу. Это был бы конец, конец всему, конец жизни. Да и даже если бы мне удалось бежать, то и тогда я бы не мог чувствовать себя до конца в безопасности, ведь певица видела меня вместе с Катей. Я заметил на столе рядом с комодом большой чугунный утюг, посмотрел на хозяйку, на ее простоволосую голову, схватил утюг и… и…
– Сколько вы нанесли ударов? – спросил Кобыльский.
– Я… Я не помню. Много… не один… Я обезумел… Убедившись, что она мертва, я схватил бумажник и был таков.
– Схватили бумажник, часы, брошку…
– Да, я собрал все ценное, что попалось мне на глаза, подумал, что теперь уже нет никакой разницы.
– Куда дели похищенное?
– Деньги вернул в банк, часы подарил Кате, а брошка ей не понравилась, и я снес ее ювелиру.
– Какому?
– Псковскому. Федорову Ивану Соломоновичу. Был в гостях у матушки, во Пскове, там играл в Собрании, опять проиграл, пришлось заложить драгоценность.
Кобыльский дал прочитать барону протокол допроса, попросил его расписаться на каждой страничке и велел отправить его в Спасскую часть, сказав, что постановление об аресте отошлет туда незамедлительно. Рейсмана увели. Следователь попрощался и тоже убыл.
– А как же убийство генеральши? – спросил Кунцевич, ни к кому определенному не обращаясь.
Все сыскные смотрели на него с недоумением.
– Пойдем-ка, брат, воздухом подышим, – сказал Митя, взяв его за руку.
Они вышли во двор Казанской части.
– Есть такая поговорка, Мечислав, про журавля и синицу. Лучше уж пусть Рейсман получит свои десять лет за убийство Марсельской, чем вообще ничего не получит, ведь правда, а?
– А лакей? Этот, как его…
– А что лакей? Что ты о нем так заботишься, он тебе что, родственник? Хотя какой родственник – ты даже фамилию его уже забыл.
– Невиновному человеку бессрочная каторга грозит!
– Невиновных, Мечислав Николаевич, не бывает. Ему надо было меньше вина пить и по чужим дворам шляться.
– За пьянство бессрочная каторга не предусмотрена.
– Ладно, заладил – каторга, каторга. Его еще, быть может, оправдают.
– А если не оправдают?
– Значит судьба у него такая. Все, хватит про это.
– А Катя?
– Что Катя?
– Она правда годом тюрьмы отделается?
– Скорее всего.
– Но как же?…
– Так же. Какой ты, оказывается, кровожадный! И переменчивый – сначала барышню покрывал, готов был ради нее службы лишиться, а теперь упечь ее хочешь на всю катушку? Пойми, не было у нас другого выхода. Не разговорили бы иначе барона. А без признания нам бы в жизнь его не посадить.