Симанов-младший опять поднял голову:
– Воротник у ей приметный – пятно на ем, зеленое пятно, на самом видном месте. Один умелец криворукий покрасить его хотел, но не получилось… Батюшка ее потому и не носил, хотел в город свезти, перелицевать, да все недосуг ему было… Таперича не свозит…
– А зачем ты в Питер ездил, Егор?
– По делам.
– По каким?
– Доньку хотел в гимназию определить, батька денег давал. – В глазах у единственного оставшегося в живых Симанова была такая тоска, что Мечислав Николаевич решил прекратить дальнейшие расспросы.
Когда они вышли на улицу, то увидели, что у избы собралась вся деревня. Мужики молча курили, бабы собрались кучкой и обсуждали приезд столичных гостей. Над толпой стоял гул их голосов.
– Где бы нам с народом побеседовать? – спросил Кунцевич урядника.
– С кем именно, вашбродь?
– Со всеми.
– Со всеми? – удивлению фельдфебеля не было предела. – Дык их почитай сто душ, это же сколько времени надобно, чтобы со всеми поговорить?
– А ты мое время не считай. Есть в деревне подходящее помещение?
– Какой там! Ни в одну избу не зайдешь, чтобы не замараться. Бедно у нас народ живет. Сейчас морозы стоят, так скотина в избах ночует, от одного духу помереть можно.
– Что ж они-то не мрут? – усмехнулся Мищук.
– Они-то народ привычный, веками так живут, им энтот дух – что нектар.
Кунцевич хотел спросить, давно ли сам урядник перестал спать вместе с овцами, но вместо этого приказал:
– Найди две избы почище, мы там их спрашивать будем. И пусть они на улице не стоят, по домам расходятся, ты их нам по двое води.
– Не, ваше благородие, так нельзя! Коли мы их сейчас отпустим, так потом в жизнь не соберем. Дикий народ-с, добровольно никто на допрос идти не желает. Пусть стоят и ждут.
– Так мороз же! – возмутился Кунцевич.
– Ничего-с, они привыкшие, сдюжат.
Беседы проходили быстро – все, как один, охотно рассказывали о покойнике, о том, каким он был скопидомом и мироедом, спохватившись – крестились, призывали ему Царствие небесное, но ничего интересного по делу сообщить не могли.
Опросив очередного мужика, Мечислав Николаевич хотел было уже сделать перерыв и выйти на свежий воздух – в избе действительно нечем было дышать, как услышал из сеней крики:
– Пустите, пустите, окаянные, пустите к господину начальнику!
Дверь открылась, и в комнату ворвалась старушка в черном платке.
Она поклонилась Кунцевичу в пояс и спросила:
– Тебя и вправду, барин, из Петербурху прислали?
– Да. Вы садитесь, бабушка, садитесь. – Кунцевич указал на табуретку, но старуха продолжала стоять, как будто не замечая этого предложения.
– И наукам ты обучен? Тогда ты должон убивцев этих сыскать, непременно должон! Сыщешь душегубов, что Федьку маво жизни лишили?
– Федьку? Вы – мать Прокофьева?
– Мать… Ой, говорила я ему – не ходи ты к этому мироеду, езжай лучше в Псков аль в столицу, ищи там места. Нет, понесла его нелегкая… А Симаныч и денег ему не платил – за одни харчи парень старался, благо, что холостой да бездетный. Но ведь сын и матерь должон кормить! А кормить-то нечем – Симаныч сам его завтраками кормил – посмотрю, говорит, Федор, чего ты стоишь, а как увижу твою цену, так и рассчитаюсь. Полгода кормил!
– Полгода? Так Федор у него только полгода служил?
– И полгода не было – он после Ильина дня нанялся.
– А до него были у Симанова работники?
– Был – Митька Николаев.
– А где этот Митька теперь?
– Почем мне знать? Он не нашенский, не поповский, он лютовский, десять верст от нас. Да что ты все про другое спрашиваешь! Говори, найдешь убивцев?
– Я постараюсь.
Кунцевич вышел на улицу и кликнул сторожившего толпу урядника. Тот подошел и стоял, переминаясь с ноги на ногу.
– Ты прежнего симановского работника Николаева знал?
– Митьку? Знал.
– Что он из себя представляет?
– Шебутной малый. Но у меня не грешил.
– У тебя не грешил, а где грешил?
– Он у Юдина на участке жительство имеет, так вот Юдин мне говорил, что судился Митька, в столице судился.
– За что?
– Не знаю, наверное, уворовал чего-то.
Урядник Юдин рассказал, что Николаев, после того как Симанов его рассчитал, уехал на заработки в столицу и с лета прошлого года дома не появлялся. А вскоре из Питера пришел запрос от мирового, который просил сообщить, не подвергался ли Николаев на родине уголовному преследованию. У Симановых Митька проработал всего пару месяцев, и, по словам Егора, расстались они с ним плохо – ничего не заплатили, так как «Митрий и не работал вовсе, а только бражничал да спал».