Согласно инструкции, оставленной Алексеем, спали поочередно. Это выражалось в том, что один спал в кровати, а другой — развалившись в кресле перед телевизором с круглосуточной немецкой музыкальной программой «Viva», благо третьего охранника, чтобы проверить караульного, не было. Раз в час надо было осматривать территорию. Но Петр, по крайней мере, ограничивался тем, что обходил весь первый этаж и выглядывал из окон. Несколько фонарей, возвышавшихся над розовыми кустами, освещали окрестность. К тому же, перед крыльцом дремал Джек — старый, но по-прежнему свирепый немецкий овчар. Нина и сторож-смотритель дадя Коля долго объясняли псу, что двое новых людей, появившихся на вверенном ему объекте — свои. Но все равно, каждый раз при виде их он скалил зубы и тихо заводил свою рычальную машину. С таким охранником никто бы незаметно к дому не подошел.
Часам к десяти утра все были на ногах. Нина заварила кофе в специальном аппарате, о котором офис Арчи только мечтал. Как раз за кофе ей и пришла в голову идея; никто не приказывал сидеть, заперевшись в доме. Надо съездить на Оленье озеро, посмотреть, не соскучилось ли оно без нее. Ребята же, раз они получили приказ от нее не отходить, пусть его исполнят. Поедут с ней и, если хотят, порыбачат.
Идея понравилась всем. Но телефон не должен был остаться без присмотра. Роль оператора мог бы исполнить дядя Коля. Обычно, в это время он уже приходил в дом (сторож ночевал в домишке, шагов за триста от дачи). На этот раз он не появлялся. Нина вспомнила, какой вчера привезла ему презент: литровую бутыль «Петра Великого».
— Чудный дядька, — сказала она. — Но надо было дарить по стакану в день.
Анатолий приказал напарнику сбегать за дядей Колей, разбудить и привести в дом.
Петр вышел на крыльцо. Джек тихо рыкнул и снова опустил веки. Надо было свернуть за угол и, лавируя среди клумб, укрытых лапником, выйти на маленькую тропинку, покрытую плиткой.
«Кто мог бы подумать, что радом с этим цветником глухое комариное болото?» — думал Петр. Действительно, несмотря на то, что кроны сосен возвышались почти над розами, цветник имел свой микроклимат. Казалось, что вот-вот над уснувшими цветами закружатся пчелы. От самой земли, поднимался медвяный запах.
Петр вышел из сада. Теперь вокруг была благодать сосен. Уже сейчас было не холодно, и нетрудно представить, как прогреется к полудню. Тогда — хоть куртку на гвоздь.
Домик сторожа стоял в конце огороженного участка, в маленькой низинке, поэтому со второго этажа дачи была видна лишь крыша, да и то еле просвечивавшая среди деревьев. «Все еще спит, старый хрен», — незлобно подумал Лопатин. Он был рад, что совершил эту небольшую утреннюю прогулку.
Жилище дяди Коли напоминало добротный домик из благополучного садоводства. Чтобы привлечь внимание спящего сторожа, Петр издали запустил в окошко сосновой шишкой. Видимо, белки часто швыряли шишки, потому что дядю Колю это не разбудило.
Дверь в домик была открыта. Петр вошел вовнутрь с обычной застенчивой брезгливостью, когда, заходя в чужое жилье, обычно сразу готовятся столкнуться с неприглядной картиной. Но никаких следов попойки не было видно. Кухню-прихожую сторож то ли прибрал еще с вечера, то ли пил не в кухне.
Петр вошел в комнату, служившую хозяину спальней. Он и сейчас использовал ее по назначению, ибо лежал на кровати.
— Вставай-поднимайся, рабочий народ! — крикнул с порога Петр, приближаясь к кровати.
Сторож не шелохнулся, и Лопатин тотчас понял, почему. Его клетчатая пижама, в которой он спал, была залита кровью. Лужа крови была и под кроватью. Над лицом сторожа, превращенного в подобие плохо прокрученного в мясорубке фарша, роились мухи.
С этого момента время, прежде тянувшееся для Петра как мед из горшка, помчалось со скоростью поезда-экспресса. Несколько секунд он судорожно ловил ртом воздух, чуть ли не физически пытаясь вернуть то, что было еще три минуты назад: насекомых над цветами, прощальные щебет перелетных птиц и клочки синего неба между сосновыми вершинами. Но все это осталось в другом, брошенном мире. А здесь перед ним лежал человек, лицо которого превратили в кровавое месиво, а потом несколько раз воткнули в грудь нож.
Боясь повернуться и продолжая глотать ртом воздух, Петр пятился к двери. Вот он вступил на порог, вот он уже в кухне. И здесь произошло то, что было сейчас наиболее естественным, как самое последовательное и правильное продолжение только что увиденной картины.
В шею уперся тупой металлический предмет («дуло» — сразу понял Петр), и раздался негромкий, шипящий голос: