День выдался жарким, надо мною тут же сгрудился гурт слепней и мух. Рыба не клевала. Фирменная найковская бейсболка не защищала голову от солнца, а, наоборот, работала какой‑то грелкой. Казалось, что мою башку поместили в микроволновку и включили режим «гриль». А без нее глаза тут же начинали слезиться от слепящего солнца. По–хорошему, надо было вернуться во дворик пансиона под столетние тополя, зарыться в томик Чехова и орошать себя время от времени термальной водой. Но вернуться во дворик – значило принять открытый бой. Рукопашной мне не хотелось. Я высидела на самом солнцепеке три часа.
Не поймала даже захудалого ротана. И уже изрядно злилась и на себя, и на Таньку, и на не в меру возбудившийся Димкин инстинкт защитника. Слава богу, настало время полдника, и мне пришлось смотать удочки и двигаться в сторону столовой. Иначе у меня неминуемо случился бы солнечный удар.
Похоже, все то время, пока я скармливала озеру белую булку, за мной наблюдали. Как только я избавилась от удочек, директриса заведения – крашеная под баклажан тетка лет сорока зажала меня в коридоре и приперла своим плоским животиком к стенке. В течение всего разговора она не вынимала рук из карманов и от того делалась похожей на эсэсовку. Как будто бы она спеленала себя по рукам, опасаясь, что не удержится и начнет меня ими душить.
— Софья Аркадьевна, вы нарушаете правила пансионного общежития, – холодно и с нажимом говорила она. – Вы читали контракт и в курсе, что разжигание всяческой розни, конфликтов, создание нездорового психологического климата в коллективе у нас запрещены. По контракту из‑за ваших последних действий мы можем отказать вам в пребывании здесь. И без возврата уплаченных денежных взносов.
— Чтото я не припомню в контракте пункта, по которому я должна ампутировать себе мозг и натянуть презерватив на голову, то есть перестать критически мыслить и отказаться от выражения своей точки зрения.
— Думать вы себе можете все, что угодно, но вот расклеивать на стенах негатив – нет. Имейте в виду, я сейчас вам сделала официальное предупреждение.
Обед выдался еще более нервным, чем рыбалка. Столики в нашем заведении рассчитаны на четверых. Я подсела к одиночке Алке Максимовой, потому что мне казалось, что мы вляпались в сходное положение бойкота. Но даже эта идиотка почему‑то посчитала ниже своего достоинства общаться со мною. (Краем глаза я с завистью заметила, что Натка уже полностью восстановила свои отношения с коллективом, восседала в центре самого козырного стола в большой веселой компании и явно там солировала. И как ей это только удалось?) Алка весь обед делала вид, что в упор меня не видит. И разговаривала она как будто не со мной, а с привидением, стоявшим за моей спиной. Даже в переносицу мне не упиралась взглядом.
Слова произносила куда‑то в сторону, в воздух.
Я ей говорю:
— Алка, ну хоть сейчас ты понимаешь, что общественное мнение – это пыль? И, в сущности, ты ни в коей мере не влияешь на то, что будут думать о тебе какие‑то клинические идиоты, читающие газеты? Сейчас ты осознаешь всю иллюзорность публичной оценки личности? Тебя наша публика схарчила ни за что ни про что, без всякой твоей вины. И меня за полслова правды уже того и гляди в темном углу придушат. Все‑таки очень глупо выстраивать всю свою жизнь «под общественное мнение». Так можно всю жизнь просидеть за шкафом.
— Ты поступила очень нехорошо, – жамкая фарфором, вяло парировала Алка. – И ты напрасно надеешься найти во мне союзника. В том, что ты делаешь, ты одинока. Даже когда мне так херово, как сейчас, и все меня чморят, я не готова объединиться с тобою. Потому что это разные измерения. Ты переводишь дискуссию в плоскость эстетических оценок. А мы уже переселились в тот мир, который почти полузагробный. И в нем любые оценки неуместны. Трупаки, плывущие по Стиксу, уже не меряются размерами клитора. Единственное, чем они могут меряться, – это скоростью, с которой они приближаются к абсолютному небытию. И чем она меньше, тем лучше. Если ты хочешь оставаться в нашем предбаннике к тому миру, тебе надо пойти и извиниться перед Танькой. И забрать свои слова обратно. Тогда ты еще какое‑то время сможешь жить в этом срединном мире.
Алка говорила медленно и монотонно, как повар в вегетарианском ресторане рекламирует ошпаренный шпинат. И тем ужаснее и больнее было слушать ее слова. Потому что я‑то знала, что она – не из этого теста. Алка из бойцов. Она из тех, кто никогда не сдается и не прогибается под чужую жизненную позицию.
Она как раз из тех, кто навязывает свой стиль жизни. В этой ее покорности большинству был какой‑то душераздирающий самоубийственный настрой.