Алка с удовлетворением отметила перемену в моем состоянии, сбросила свой халат и тоже залезла в ванну. Наверное, при других обстоятельствах эта ситуация – две голые тетки в довольно‑таки небольшом джакузи – показалась бы мне довольно порнографической и неприемлемой. Но тут мне даже приятно было, что рядом со мною есть другой человек – теплый и живой. И он очень близко и совершенно без панцыря. И с ним даже можно случайно соприкоснуться бедром.
— Ты хоть поняла, за что они тебя на абордаж взяли? – беззлобно спросила Алка.
— Видимо, считают Таньку гением и светочем современной литературы, – усмехнулась я. – Кретины!
— Другие версии есть?
— Да версий может быть сколько угодно! – махнула рукой я, обдавая Алку дождем брызг. – Может, просто она им как женщина нравится? Это, пожалуй, даже более вероятно. Я вот всегда замечала – чем невзрачнее и пришибленней тетка, тем больше у мужиков желания ее защищать. Они себя более брутальными на фоне таких замухрышек чувствуют, вот и рисуются. Вот тебя бы, такую роскошную, они в этой ситуации, конечно, защищать не стали бы!
— Ошибаешься! Если бы ты вдруг мои тексты раскритиковать решила, то и меня весь пансион бросился бы тут же защищать.
Не менее рьяно.
— Да что ты говоришь?! Ага, ага! Прямо разбежались! То‑то я смотрю, они все бросились утешать тебя в дружеских объятьях после облома с завещанием.
— Облом с завещанием – это одно. А нападки на здешнее творчество – это другое.
Теория Максимовой о большой взаимовыручке в стане пансионеров и яростной взаимоподдержке творчества друг друга была такой: все эти люди, погребенные в 200 километрах от своих прежних жизней, долгие–долгие годы серьезной и ответственной взрослой жизни отказывали себе в творчестве, в игре. Они жертвовали этим во благо кого‑то или из опасений оказаться не состоятельными на этом пути. Тут же они снова впали в детство и вместе с детской бесшабашностью обрели и ребяческую смелость, и решимость писать, сочинять музыку, рисовать. Они делают это так, как делают малыши – не натужно, в удовольствие, не очень‑то задумываясь о галереях, литературных премиях и прочих «досках почета». Но при этом они и столь же обидчивы, как дети. У них уже нет тех тормозов, которые должен иметь в себе «каждый взрослый, культурный и образованный человек», обязанный со вниманием выслушивать любую критику и вдумчиво рассматривать каждую прилетевшую в его сторону какашку. Наоборот, они могут с первозданной непосредственностью, кинуть эту какашку назад – в того, кто первым начал. Да еще и своих послать по тому же адресу.
Потому как каждая малейшая придирка, каждое обидное слово воспринимается ими как яростное покушение на их священное право, на их последнюю радость и прибежище – на счастье творить свободно.
— Так что советую тебе перестать кидаться литературно- критическими камнями, а то тебе может стать совсем несладко, – почти по–дружески предупредила Алка.
— Спасибо, конечно, за разъяснение местной философии, – фыркнула я в ответ. – Но я, пожалуй, не воспользуюсь твоим советом. Хотя бы потому, что для меня литературная критика – такое же свободное творчество, как для них – их буковки и рисуночки. И я также, может, всю жизнь хотела попинывать бесталанных художников и писателей, как тем хотелось писать и рисовать. И ограничивать свою собственную свободу ради своего и их комфорта я не собираюсь. Мне, в принципе, тоже нечего особенно терять. И я тоже в том возрасте, когда уже не боюсь подраться за свой кайф. Мне теперь не надо быть ходячей милотой и всем нравиться.
— Дело твое, я предупредила. От всей души, – Алка пожала костистыми плечами, приподняв их над водой, и я убедилась, что декольте у нее действительно сморщенное, как я и предполагала. На коже уже заметно проступала старческая пигментация – как желтые масляные брызги на стене возле кухонной плиты у хозяйки–неряхи. Я внутренне порадовалась сравнению: моя кожа с возрастом, наоборот, приобрела нежно–уязвимый вид розоватой и сухой рисовой бумаги.
Я поняла, что засиделась, и стала вылезать из джакузи. Пока я обтекала на резиновом коврике и растиралась махровым полотенцем, в голову пришла совершенно гениальная идея.
— Алка, а хочешь, я тебя разом со всем нашим пансионом помирю? Будешь опять «звезда номер один»? Это совсем несложно!
Эти идиоты опять начнут носить тебя на руках и называть лучшей писательницей богадельни?
Алка для приличия чуть–чуть посопротивлялась моей затее, но по возбужденному румянцу, разлившемуся по ее выступающим скулам, я поняла: идея ей нравится. Ей, и правда, хотелось бы снова влиться в старческую тусовку и блистать в ней примабалериной.