Значит, он попал в руки девушки, которой он действительно не безразличен. И это радовало меня как женщину: если ко мне ревнует другая женщина, значит, я еще не совсем умерла.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Дашка и Петя вернулись из травмпункта под утро. Он – с загипсованной правой рукой, она – с синяками бессонницы под глазами. Мы не обменялись ни словом. Только взглядами.
Обессиленные, они тут же провалились в сон. Я позавтракала, тихо собрала свои вещи и так же тихо захлопнула за собой дверь. Мне больше нельзя было здесь оставаться. То, что мой сын не сдал меня сегодня ночью в психушку, не гарантирует того, что он не сделает этого завтра. Да и в их модели мира «на двоих» «мама Софа» явно была третьим лишним. Мне не предусматривалось там места.
Вернуться к себе в квартиру я тоже не могла.
Поехать назад в пансион – и того хуже.
Я оказалась бомжем с собственной квартирой и оплаченным пребыванием в богадельне.
Я каталась по МКАДу в ощущении полнейшего тупика. Денег у меня почти не осталось. Нарезая третий круг по МКАДу, я раздумывала над тем, чтобы купить на оставшиеся деньги палатку, уехать в какую‑нибудь глухомань и жить в ней на берегу очень тихой и медленной реки, питаясь грибами и ягодами. Разжигать по вечерам костер и смотреть на небо. И вокруг меня не будет никаких людей, которые смогут меня обидеть, вывести из душевного равновесия или напомнить мне о чем‑то больном.
Движимая этим бредом, я поехала в магазин «Твой дом», по–тратила там последние деньги на какую‑то дурацкую палатку, шампуры и спальник. С нулем на кредитной карточке и запасом наличности на пару подзарядок автомобиля я рванула по самому южному из Москвы шоссе (я понимала, что палатка – это довольно зябкое жилище, и поэтому мысли мои устремились к югу). Я мчалась по широкой Симферопольской трассе и прикидывала, где бы мне разбить свой аскетичный лагерь.
Вечерело, июньская жара спала и в воздухе разливалась прохладная истома. В открытое окно врывался ветер, в магнитоле орал старик Элис Купер. Настроение мое улучшалось.
Наверное, сын не зря намеревался сдать меня в психиатричку, потому что мысли мои из полного упадничества и самоуничижения довольно быстро вознеслись в какие‑то неадекватно заоблачные выси. Я уже видела себя живущей в землянке, в скиту, просто каким‑то Сергием Радонежским в юбке. Я предполагала, что буду врачевать и утешать наложением ладоней и силой скорби. Отпугивать волков силой взгляда и питаться запахом росы. В общем, довольно ярко бредила.
Отъехав километров 50 от Москвы, я свернула на второстепенную дорогу и сбросила скорость. Я кралась вдоль кудрявого клеверного луга, с интересом присматривалась к реденькой рощице и наконец затормозила у соснового леса. В бор «свиньей» врезалось широкое поле, щетинившееся низкорослой рожью. К опушке ныряла проселочная дорога. Она очерчивала поле по периметру, как будто удерживая его в рамках однажды обозначенных границ и не давая посевам наступать на территорию деревьев.
С некоторым страхом я скатилась вниз с асфальтовой дороги в пыльные, но хорошо утрамбованные колеи. Я поняла, почему мне всегда хотелось иметь большой джип типа «Гранд витара», «Раф 4» или «Пасфайндера». Очевидно, я всегда держала в подсознании такую возможность «бегства в пампасы». Джипа я так и не купила и поэтому сейчас довольно осторожно кралась на своем седанчике по коварной неокультуренной дороге. Отъехала метров 200 я остановилась. Вышла из машины и обнаружила под каждым деревом либо импровизированный туалет, либо столь же стихийную помойку, или черное костровище. По–жалуй, не подходящий антураж для обитания будущей Святой Софьи. Подавляя внутренний ужас и страх, покралась дальше.
В итоге я очутилась на довольно сносной полянке метрах в 700 от асфальтовой дороги и метрах в 50 от проселочной. Если смотреть со стороны трассы, то точка моей дислокации оказалась почти в левом верхнем углу прямоугольника ржи. По крайней мере, в сгущающихся сумерках она выглядела вполне пристойно, и из темноты на меня не наступали использованные пластиковые пакеты и шуршащие упаковки из‑под чипсов и сухариков. Я обошла поляну и обнаружила, что южная ее сторона переходит в небольшое болотце, из которого жалко торчат скрючившиеся малахольные березки. Я вообще заметила, что чем хуже и гаже земля – тем вероятнее, что оттуда будут торчать именно березки. Очень редко из вонючего болотца торчат сосенки или дубы. В этом смысле, конечно, симптоматично, что Россия традиционно считается березовым краем.