По версии Алинки (и, если ей верить, Федька тоже поддерживал эту версию), футбольная команда «Динамо» стала разменной картой в высокой политической борьбе. Мол, футболистов потравили, чтобы показать, что власти совершенно не в состоянии держать ситуацию в стране под контролем, а полиция даже своих людей в своем собственном ведомственном пансионате не может защитить. Куда уж им до судеб родины? Собственно, вскоре после этого случая глава полиции и был «похоронен», в политическом плане, разумеется. И невинно убиенные футболисты стали одним из кирпичиков в надгробье его карьеры.
— На такую жестокость способны только там, в Конторе, – уверенно шептала хмельная Алинка. – Только они могут ни за что ни про что угробить одиннадцать красивых парней ради своих целей.
Версия казалась мне настолько чудовищной, что я не сомневалась в ее бредовости. С другой стороны, наша политика – совершенно безумное дело, и там вообще странно соизмерять что‑либо со здравым смыслом. Когда мне что‑то рассказывали про политиков, я могла допустить истинность абсолютно любого утверждения. Примерно, как если бы мне рассказывали что‑то про инопланетян. В этом случае я могу поверить чему угодно просто потому, что знаю про них только одно: они абсолютно не похожи на нас. С политиками так же.
Мы еще немного конспирологически пообщались с Федькиной женой. Потом вызвали его адъютантов, которые помогли нам транспортировать сонное и пьяное тело начальника в опочивальню, и все завалились спать.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Утром я проснулась от запаха настоящего свежесваренного кофе, которого мой нос не чуял уже давно. С наслаждением по–тянулась на белоснежных простынях и поняла, что это именно то, чего мне не хватало в лесной изоляции – натурального кофе и белого крахмального постельного белья.
Блаженствовала я недолго. Уже через полчаса меня, еще не вполне адекватную после вчерашнего, почти насильно погрузили в ментовскую машину и повезли сдавать сыну.
Сын встретил меня выражением искренней радости и даже какого‑то раскаяния на лице. Он даже обнял меня здоровой рукой, не стесняясь посторонних дядек в погонах. Мне показалось, он даже был готов расплакаться. Служивые дядьки убедились, что все в порядке, и оставили нас.
Мы с Петькой сидели на кухне, и он все время суетливо вскакивал:
— Молока? Хлеба? Сыра? Сахар, может, темный? Что‑нибудь еще? Пожарить хлеб в тостере? Подогреть?
Он уже довольно ловко научился управляться со всеми бытовыми задачами при помощи одной руки. Загипсованная левая, согнутая в локте и привязанная на уровне сердца, придавала его облику что‑то Байроновское.
— Не дергайся, Петь, все хорошо, – попыталась я успокоить его.
— Все нормально. Ты ни в чем не виноват. Ты, пожалуй, во всей этой истории самое пострадавшее лицо.
— Я так испугался за тебя, – ответил Петька, глядя в окно. – Ты не представляешь, как жутко мне стало, когда я понял, что тебя нигде нет. Ни дома, ни в пансионе, и телефон твой не отвечал.
— Прости меня, я поступила как эгоистка, – я попыталась взять сына за здоровую руку. Он не отдернул ее, но так напрягся, что мне казалось, сейчас все его существо было сосредоточено в этой руке. Что он даже дышал через пальцы, и сердце его колотилось где‑то под моей ладонью. – Бедный мой ребенок, – вздохнула я. – Повезло же тебе с родителями, нечего сказать.
Папы нет, а мама – псих.
— Мам, это я был эгоистом. Я все понял. Прости, что уговорил тебя переехать в этот дурацкий пансион. Это было ошибкой. Я все исправлю. Твоя квартира снова свободна, и она ждет тебя.
Возвращайся домой.
— Нет, сын, я хочу вернуться назад к моим старушкам.
— Мам, это ни к чему. Тебе там будет больно и плохо, я уже понял. И эти жертвы совершенно не нужные.
— Всетаки прошу тебя отвезти меня назад в пансион. Если этого не сделаешь ты, я уеду туда сама.
— Но мама!
— Да, мне там больно. Но только через боль мы узнаем себя и расширяем границы своих возможностей. Только через боль мы узнаем, на что на самом деле способны, если ее перетерпим. Это очень важно для меня. Только когда что‑то болит, ты понимаешь, что живой. Когда ничего не болит – ты умер. Только когда на следующий день после тренировки ноют мышцы, понимаешь, что время потрачено не зря, и ты стал чуточку мощнее. Если ничего не болит после спортзала – ты зря потратил время. Мне надо в пансион. Пусть мне там будет несладко, но это правильная, нужная и необходимая мне боль. Через нее я становлюсь собой.
— Я хочу, чтобы ты была живой и здоровой. Это самое важное для меня.